Пока велесовы ковши
Над нами счастье проливают,
Ты целый мир любить спеши,
Куда б ни вывела кривая!
Прощанье – что?
Прощанье – дым!
Дымит, прощается эпоха.
Ты на земле необходим,
Здесь без тебя кому-то плохо.
Пусть побеждают миражи!
В них канет каждая из вёсен,
Но ты, прощаясь, расскажи:
О, сколько в мире вёрст и вётел!
В забытых Богом городах
Который век кипит работа!
В них цел языческий размах,
В них византийское есть что-то.
В них вишня каждая цветёт
На грани ада или рая,
И отрок ясный пропадёт,
Судьбу Рублёва избирая.
Пока орнаменты Руси
Ещё остались у обочин,
Ты клятву в ночь произнеси
Неутолимей и короче!
Провинция!
Вот часослов!
Ни грай,
ни публика столичья
Не затемнят колоколов
Её скитанья
и величья.

А когда мы исчезнем, планета от счастья почти рехнется:
некому больше выбрасывать цезий, накапливать стронций,
делать хрустальными косточки козочек и косулей,
и плевать, что там новый Кандинский не нарисует.

Возвратятся бизоны, и в остове ресторана
будут дикие кони прятаться от бурана.
Не случится Рая, не ляжет со львами агнец —
станет так, как изначально предполагалось.

Что останется от орешника или града,
сколько раз завершится период полураспада,
сколько сотен лет будет затягиваться сквозная —
я не знаю.

Но однажды - в глубинах моря ли, в горной толще -
вспыхнет боль по тому, что в мире не будет больше:
по звучанию дудочки, чистому и сухому,
по душистой пыльце на улицах в праздник Холи.
по хохочущим мальчикам, выскочившим на площадь,
по шурщанью цепочек на щиколотках танцовщиц.

И не вспомнят песчинки в пустыне, руда в Урале,
как ужасно мы убивали и умирали.
Запах кофе, привкус строки на губах поэта -
только это, мой друг, останется. Только это.

Год не был страшным,
не был и пустым,
и дым Отечества,
похожего на дым,
стелился по-над замершей землёй —
Свердловском, Ленинградом и Москвой
(две трети их давно зовут не так) …
Никто не видел, как дрожала на весах,
на равноплечных чашечных весах,
стрела кинжальная и как качнулась вбок;
и мир замолк, предчувствуя хлопок.