Таинственный сад
(О книге Ирис Аполло «Гиперборея». – Симферополь, ИД СеЖеГа, 2025 г. – 196 с.)
Дебютная книга стихов художницы Ирис Аполло называется «Гиперборея», что сразу приводит к нам Николая Гумилева, Макса Волошина, Черубину де Габриак и Михаила Кузмина. Мистическая страна античных мифов, наравне с Шамбалой, вдохновляла творцов Серебряного века. Таково сознание человека, существующего в культурном пространстве, обогащенного, но и ограниченного собственным же образованием: для него всё взаимосвязано. Мысль о наследовании традиций 10-20-гг. ХХ века – лишь часть правды, потому что творческий мир Ирис, при отчасти знакомых декорациях, новаторский. Это пространство не драмы, не мистерии, что было свойственно декадансу, а идиллии, колыбели души, где наш современник может обрести редкое отдохновение. Не будучи «сказочником», нарратором, откровенным представителем ролевой или фольклорной традиции, поэтесса балансирует между классическим каноном и освоением общеевропейской мифологии. Золотая мера между уходом в вымышленные миры и философским погружением в себя позволяет говорить не об эпигонстве, третичности роста на поле западных культурных заимствований, а именно о собственном саде.
Это зрелое творчество личности, находящейся в поре расцвета, а не юношеские пробы, не крайности эксперимента молодых лет. Мы встречаемся с уже выкристаллизованной манерой и найденным путем, с авторским «я», заявившим свое кредо: умеренная традиционность в форме, мифологическая парадигма в антураже, романтизм как основа и самое главное – аристофаново начало, поиск счастья и его возможность в мире в принципе. В сущности, это ветхозаветный концепт надежды, потому что античность скорее трагична, драма лежит в основе ее космоса, в противовес библейскому «размножая размножу».
Представь, что яблоко на древо,
Не надкусив, вернула Ева.
Свою отрезав прядь волос,
Ветвь повязала.
И срослось!
Качает плод запретный ветер.
Текут в медовые столетья
Семь райских рек под небесами.
Тот, кто был ангелом с весами,
Стал розой без шипов – с улыбкой,
Исправил первую ошибку,
И смотрит на своих детей,
Играющих в саду людей.
На ум приходит другой яркий поздний дебют поэтессы, балансирующей между социальным и мистическим, – это Майка Луневская. Два этих сложившихся автора вряд ли бы встретились в общем литпространстве, хотя оба они – художники, имеющие выставки и поклонников их манеры. Словно живущие в различных эпохах, синкретические создатели обступают нас сегодня, как знак времени. Живопись, перформанс, поэзия, соединение различных творческих начал в одном человеке – это не только мотив Серебряного века, но и отзвук культуры Возрождения. Но Луневская – человек «журнальный», ее поздний дебют обусловлен запросом аудитории, потребностью в систематизации, затянувшейся «мотыльковостью» поэта, который всё никак не остепенится и не станет книгой, а не тетрадкой. Разумеется, это внешнее впечатление, внутренних причин мы не знаем. Путь Ирис совсем иной – это автор, мало известный в официальном литературном пространстве, скорее сетевой (но не в ругательном смысле слова), автономный, однако зрелый и сформированный. Здесь мы можем говорить о собственном космосе и наследовании традиции, а если возвращаться к теме групповой культуры и одиночек, Ирис Аполло скорее видится сложившейся самостоятельно. Ее творчество нельзя назвать очень обширным, однако оно целокупно. «Гиперборея» открывается большой формой (сейчас мы переживаем новый всплеск жанра поэмы, как известно) – «Алхимическим садом». Можно рассмотреть эти 20 фрагментов как цикл, потому что четкий сквозной сюжет отсутствует. Мы угадываем образы двух возлюбленных, их историю встреч и расставаний, мечты воссоединиться на таинственном острове в грезах. Однако не эта формульная основа – главная достопримечательность вещи.
Я прошла тяжелый путь
Без надежды на удачу
За ворота заглянуть:
Старый сад на старой даче.
Хризантемы в октябре.
Горка яблок на ступенях.
Пес встречает во дворе,
Как в счастливых сновиденьях.
Терпко пахнет палый лист.
Стрекот сойки в старых елях.
Выходи ко мне, флейтист,
Покачаться на качелях.
Очевидно сходство с поздней Черубиной де Габриак, к которой приходит пан, однако в целом вещь, конечно же, отсылает к ахматовской «Поэме без героя». Удивительно, что достаточно сложный антураж не мешает восприятию текста, по настроению и главному посылу он внятный, даже в хорошем смысле тривиальный. Героиня обращается к своему прошлому или к миру снов, где пребывает покинувший ее друг, универсальный трикстер: это пилигрим, Арлекин, акробат, словом, почти ахматовский mon Prince Carnaval. Персонаж, у которого есть черты Одиссея, Джокера и Дьявола, безусловно, заимствован в культуре Серебряного века. Однако сама девушка далека от ахматовской Саломеи, от путаницы-Психеи или Козлоногой. Это не роковая красотка, а любящая и помнящая натура, мечтающая не о разрушении чужих судеб и победоносном шествии среди руин, а напротив, о созидании, волшебном острове с вечно юными плодами, далекой родине со звездным небом и гармонией любви. Безусловно, для Саломеи такой пейзаж был бы скушен, и Одиссей бы долго не засиделся дома, однако архетип вечного возвращения, трансформированного Авалона все же обладает историческим обаянием. Хотя основная линия предполагает героев, которые не могут идти общим путем в силу различной природы, девушка начинает меняться, проходить цепь метаморфоз, воплощаясь в различных эпохах и культурах, дабы объединиться хотя бы так – через сходную сущность – с объектом желаний. Разумеется, можно прочесть поэму и символически, иносказательно, а не в русле буквального кутенковского «Ну и что, чем кончилось, вернулась ли подружка?»
Конечно, такая композиция наследует книжную, в том числе восточную культуру, это искусная поделка, показывающая кругозор и многодонность автора, о чем писала еще Ахматова: «Там три темы сразу, // Не поймешь, кто в кого влюблен…» К жизненным реалиям происходящие события, в отличие от зашифрованной летописи Десятой Музы, как кажется, имеют куда меньшее отношение, то есть это не история, а миф, танец в космосе, даже колдовство. Локальная греза не видится привязанной к овеществлению так называемой большой истории, тем не менее, сияющий архетип воскрешается вновь – и это удивительное зрелище. Перед нами прекрасный сад умиротворяющих или загадочных образов, взошедший на сердце лирической героини, приоткрывающий природу творчества и колодец традиции, но не скрывающий бесконечную анфиладу лестниц и подвалов, как у Анны Андреевны.
Алхимический сад. Путешествие-сон.
Заколоченный дом. Потерявшийся ключ.
И крыльцо старой дачи. Зеленый кулон.
И растресканный временем красный сургуч.
Распечатай письмо через тысячу лет
И читай в темноте. Посвети, телефон!
«Дорогая моя, здесь плохой интернет,
И сейчас отплывет золотой галеон».
Другая лирика, входящая в книгу – женское пространство, хотя и обрамленное мифами. Оно скорее традиционное: это семейный очаг, причем многопоколенческий, пенелопино гнездо. Формы, даже формулы, в которых заключена эта поэзия, хотя иногда свободнее в ритме, не содержат лексического эксперимента. Ирис Аполло не рассматривает искусство поэзии как фокус, опыт или возможность блеснуть техникой, для нее важнее содержание, наррация, хотя при этом парадоксально, что ее сюжет архетипичен и движется по кругу. Медитативность, идущая еще от Тютчева, – основное свойство такого медленного путешествия. Посыл подобной лирики – не техническое новаторство, не оригинальная история, а воплощение определенного состояния, энергетического пространства, и внедрение этого магического, ощущаемого, почти вещественного сгустка в нашу реальность. Не пугайтесь, дети, это доброе, колыбельное и любящее сплетение чувств и грез, а не темная магия. Однако порой мы встречаем шутку или ребячество, выдающие в поэте ум, а отнюдь не психологическое детство, плывущее в мечтаниях. Это зрелое порождение, воссоздающее своим трансцендентным путем новый град, если можно так выразиться, а не эфир и дымка. Подобно тому как гейша плетет свой потаенный мир из своего сердца и искусства, а не просто предается бесплодным фантазиям, так и Ирис словно бы воплощает в пространстве свой город-сад.
Несмотря на то, что альтер эго автора, как и сам автор, кажется, объехали полмира, доминирует мотив причала, вечной женственности. С сетевой поэзией Ирис Аполло сближают приметы времени, эксплуатируемые миллениалами «маячки». Именно они привязывают автора к конкретному моменту и веянию, приземляют, атрибутируют. Хотя пространство поэтессы оторвано от реальности, эскапистское в плане социальных или гражданских мотивов, но внутренний мир домового круга, шутливый домострой, связан не только с библейским очагом, но и с распространенными приметами профанного счастья. Мандарин, корица, имбирь – попытка пропитать воздух благополучием, как сегодня говорят, «зарядить», кем-то может быть названа далекой от истинной цели искусства. Поиск, опыт, изучение, самооткрытие, отображение. А не услаждение, не самоуслаждение, не погружение в образы и звучания. Именно поэтому кто-то может назвать такую поэзию прикладной, декоративной, а значит, не подлежащей изучению, серьезному отношению. Однако вспомним, что в античности в театр тоже ходили не для научных дум. Это уже мы стали изучать греков с философской точки зрения. И вряд ли Пушкин писал для академиков или социально-гражданских моментов. Развлекающая, веселая, эпикурейская или очаровывающая иными мирами поэзия получает много обвинений, вплоть до того, что ее изгоняют из литпроцесса, как Ямбу с пира богов Олимпа. Однако она существует. И более того, она правоспособна.
Мне снился тот, кого и быть не может:
Вокруг меня свернулся змей в кольцо,
С жемчужиной в зубах, с янтарной кожей.
И у него прекрасное лицо!
Не Феникс и не саламандра даже,
И не дракон с железной чешуёй –
Любовь, меж небом и землей,
Вокруг меня лежит на страже.
(О книге Ирис Аполло «Гиперборея». – Симферополь, ИД СеЖеГа, 2025 г. – 196 с.)
Дебютная книга стихов художницы Ирис Аполло называется «Гиперборея», что сразу приводит к нам Николая Гумилева, Макса Волошина, Черубину де Габриак и Михаила Кузмина. Мистическая страна античных мифов, наравне с Шамбалой, вдохновляла творцов Серебряного века. Таково сознание человека, существующего в культурном пространстве, обогащенного, но и ограниченного собственным же образованием: для него всё взаимосвязано. Мысль о наследовании традиций 10-20-гг. ХХ века – лишь часть правды, потому что творческий мир Ирис, при отчасти знакомых декорациях, новаторский. Это пространство не драмы, не мистерии, что было свойственно декадансу, а идиллии, колыбели души, где наш современник может обрести редкое отдохновение. Не будучи «сказочником», нарратором, откровенным представителем ролевой или фольклорной традиции, поэтесса балансирует между классическим каноном и освоением общеевропейской мифологии. Золотая мера между уходом в вымышленные миры и философским погружением в себя позволяет говорить не об эпигонстве, третичности роста на поле западных культурных заимствований, а именно о собственном саде.
Это зрелое творчество личности, находящейся в поре расцвета, а не юношеские пробы, не крайности эксперимента молодых лет. Мы встречаемся с уже выкристаллизованной манерой и найденным путем, с авторским «я», заявившим свое кредо: умеренная традиционность в форме, мифологическая парадигма в антураже, романтизм как основа и самое главное – аристофаново начало, поиск счастья и его возможность в мире в принципе. В сущности, это ветхозаветный концепт надежды, потому что античность скорее трагична, драма лежит в основе ее космоса, в противовес библейскому «размножая размножу».
Представь, что яблоко на древо,
Не надкусив, вернула Ева.
Свою отрезав прядь волос,
Ветвь повязала.
И срослось!
Качает плод запретный ветер.
Текут в медовые столетья
Семь райских рек под небесами.
Тот, кто был ангелом с весами,
Стал розой без шипов – с улыбкой,
Исправил первую ошибку,
И смотрит на своих детей,
Играющих в саду людей.
На ум приходит другой яркий поздний дебют поэтессы, балансирующей между социальным и мистическим, – это Майка Луневская. Два этих сложившихся автора вряд ли бы встретились в общем литпространстве, хотя оба они – художники, имеющие выставки и поклонников их манеры. Словно живущие в различных эпохах, синкретические создатели обступают нас сегодня, как знак времени. Живопись, перформанс, поэзия, соединение различных творческих начал в одном человеке – это не только мотив Серебряного века, но и отзвук культуры Возрождения. Но Луневская – человек «журнальный», ее поздний дебют обусловлен запросом аудитории, потребностью в систематизации, затянувшейся «мотыльковостью» поэта, который всё никак не остепенится и не станет книгой, а не тетрадкой. Разумеется, это внешнее впечатление, внутренних причин мы не знаем. Путь Ирис совсем иной – это автор, мало известный в официальном литературном пространстве, скорее сетевой (но не в ругательном смысле слова), автономный, однако зрелый и сформированный. Здесь мы можем говорить о собственном космосе и наследовании традиции, а если возвращаться к теме групповой культуры и одиночек, Ирис Аполло скорее видится сложившейся самостоятельно. Ее творчество нельзя назвать очень обширным, однако оно целокупно. «Гиперборея» открывается большой формой (сейчас мы переживаем новый всплеск жанра поэмы, как известно) – «Алхимическим садом». Можно рассмотреть эти 20 фрагментов как цикл, потому что четкий сквозной сюжет отсутствует. Мы угадываем образы двух возлюбленных, их историю встреч и расставаний, мечты воссоединиться на таинственном острове в грезах. Однако не эта формульная основа – главная достопримечательность вещи.
Я прошла тяжелый путь
Без надежды на удачу
За ворота заглянуть:
Старый сад на старой даче.
Хризантемы в октябре.
Горка яблок на ступенях.
Пес встречает во дворе,
Как в счастливых сновиденьях.
Терпко пахнет палый лист.
Стрекот сойки в старых елях.
Выходи ко мне, флейтист,
Покачаться на качелях.
Очевидно сходство с поздней Черубиной де Габриак, к которой приходит пан, однако в целом вещь, конечно же, отсылает к ахматовской «Поэме без героя». Удивительно, что достаточно сложный антураж не мешает восприятию текста, по настроению и главному посылу он внятный, даже в хорошем смысле тривиальный. Героиня обращается к своему прошлому или к миру снов, где пребывает покинувший ее друг, универсальный трикстер: это пилигрим, Арлекин, акробат, словом, почти ахматовский mon Prince Carnaval. Персонаж, у которого есть черты Одиссея, Джокера и Дьявола, безусловно, заимствован в культуре Серебряного века. Однако сама девушка далека от ахматовской Саломеи, от путаницы-Психеи или Козлоногой. Это не роковая красотка, а любящая и помнящая натура, мечтающая не о разрушении чужих судеб и победоносном шествии среди руин, а напротив, о созидании, волшебном острове с вечно юными плодами, далекой родине со звездным небом и гармонией любви. Безусловно, для Саломеи такой пейзаж был бы скушен, и Одиссей бы долго не засиделся дома, однако архетип вечного возвращения, трансформированного Авалона все же обладает историческим обаянием. Хотя основная линия предполагает героев, которые не могут идти общим путем в силу различной природы, девушка начинает меняться, проходить цепь метаморфоз, воплощаясь в различных эпохах и культурах, дабы объединиться хотя бы так – через сходную сущность – с объектом желаний. Разумеется, можно прочесть поэму и символически, иносказательно, а не в русле буквального кутенковского «Ну и что, чем кончилось, вернулась ли подружка?»
Конечно, такая композиция наследует книжную, в том числе восточную культуру, это искусная поделка, показывающая кругозор и многодонность автора, о чем писала еще Ахматова: «Там три темы сразу, // Не поймешь, кто в кого влюблен…» К жизненным реалиям происходящие события, в отличие от зашифрованной летописи Десятой Музы, как кажется, имеют куда меньшее отношение, то есть это не история, а миф, танец в космосе, даже колдовство. Локальная греза не видится привязанной к овеществлению так называемой большой истории, тем не менее, сияющий архетип воскрешается вновь – и это удивительное зрелище. Перед нами прекрасный сад умиротворяющих или загадочных образов, взошедший на сердце лирической героини, приоткрывающий природу творчества и колодец традиции, но не скрывающий бесконечную анфиладу лестниц и подвалов, как у Анны Андреевны.
Алхимический сад. Путешествие-сон.
Заколоченный дом. Потерявшийся ключ.
И крыльцо старой дачи. Зеленый кулон.
И растресканный временем красный сургуч.
Распечатай письмо через тысячу лет
И читай в темноте. Посвети, телефон!
«Дорогая моя, здесь плохой интернет,
И сейчас отплывет золотой галеон».
Другая лирика, входящая в книгу – женское пространство, хотя и обрамленное мифами. Оно скорее традиционное: это семейный очаг, причем многопоколенческий, пенелопино гнездо. Формы, даже формулы, в которых заключена эта поэзия, хотя иногда свободнее в ритме, не содержат лексического эксперимента. Ирис Аполло не рассматривает искусство поэзии как фокус, опыт или возможность блеснуть техникой, для нее важнее содержание, наррация, хотя при этом парадоксально, что ее сюжет архетипичен и движется по кругу. Медитативность, идущая еще от Тютчева, – основное свойство такого медленного путешествия. Посыл подобной лирики – не техническое новаторство, не оригинальная история, а воплощение определенного состояния, энергетического пространства, и внедрение этого магического, ощущаемого, почти вещественного сгустка в нашу реальность. Не пугайтесь, дети, это доброе, колыбельное и любящее сплетение чувств и грез, а не темная магия. Однако порой мы встречаем шутку или ребячество, выдающие в поэте ум, а отнюдь не психологическое детство, плывущее в мечтаниях. Это зрелое порождение, воссоздающее своим трансцендентным путем новый град, если можно так выразиться, а не эфир и дымка. Подобно тому как гейша плетет свой потаенный мир из своего сердца и искусства, а не просто предается бесплодным фантазиям, так и Ирис словно бы воплощает в пространстве свой город-сад.
Несмотря на то, что альтер эго автора, как и сам автор, кажется, объехали полмира, доминирует мотив причала, вечной женственности. С сетевой поэзией Ирис Аполло сближают приметы времени, эксплуатируемые миллениалами «маячки». Именно они привязывают автора к конкретному моменту и веянию, приземляют, атрибутируют. Хотя пространство поэтессы оторвано от реальности, эскапистское в плане социальных или гражданских мотивов, но внутренний мир домового круга, шутливый домострой, связан не только с библейским очагом, но и с распространенными приметами профанного счастья. Мандарин, корица, имбирь – попытка пропитать воздух благополучием, как сегодня говорят, «зарядить», кем-то может быть названа далекой от истинной цели искусства. Поиск, опыт, изучение, самооткрытие, отображение. А не услаждение, не самоуслаждение, не погружение в образы и звучания. Именно поэтому кто-то может назвать такую поэзию прикладной, декоративной, а значит, не подлежащей изучению, серьезному отношению. Однако вспомним, что в античности в театр тоже ходили не для научных дум. Это уже мы стали изучать греков с философской точки зрения. И вряд ли Пушкин писал для академиков или социально-гражданских моментов. Развлекающая, веселая, эпикурейская или очаровывающая иными мирами поэзия получает много обвинений, вплоть до того, что ее изгоняют из литпроцесса, как Ямбу с пира богов Олимпа. Однако она существует. И более того, она правоспособна.
Мне снился тот, кого и быть не может:
Вокруг меня свернулся змей в кольцо,
С жемчужиной в зубах, с янтарной кожей.
И у него прекрасное лицо!
Не Феникс и не саламандра даже,
И не дракон с железной чешуёй –
Любовь, меж небом и землей,
Вокруг меня лежит на страже.