Витражи и миражи: коллективное камлание

Тонкий туман по утрам укрывает собою болота,
Воздух отчётливо пахнет опавшей листвой,
И из-под пряного мха доносится голос кого-то,
Кто сказки осенние шепчет, манит за собой.
Зовет по тропинке, укрытой шуршащим багрянцем,
Пропитанной запахом влаги октябрьских дождей,
Манит пересечь границу дождливого глянца
В мир сказок волшебных, чудесных и странных зверей.
Туда, где осеннее солнце рассыпало блики по лесу,
Дриады тихонько поют на озёрах лесных,
Туда, где бесшумно подняв моховую завесу,
На тебя смотрят дети реалий волшебных, иных.
Там скачет олень золотой по накатанным звонким тропинкам.
Там единорог преклоняет свой рог до воды.
там ведьма лесная вяжет сказки по детским картинкам.
Там сны оживают среди голубой резеды...
Там сказки роняют росу на брусничные грозди.
Болотный морок заморочит к себе погостить
На кружку черничного чая, ну будьте же, гости,
Как в доме своём, и не вздумайте, гости, грустить!
Там тролли дадут оберег из елового корня,
Завязанный сам по себе в тридцать восемь узлов...
Там много чудес и загадок, вот только бесспорно
Попасть туда могут лишь те, кто душою готов.
Лишь те, кто готов отойти от заезженных правил,
Согласен принять этот странный и сказочный мир...
А ты, милый друг, ты готов, повстречавшись с чудесным в дубраве,
Поверить в себя и уйти в этот чудный эфир?

Занесло как-то в омут наш Ванечку — ясны глазки, как неба синь..

Зачем в омут кинулся, мальчик мой? Ищешь славу аль богатство глубин?

В нашем омуте черти водятся, мутят воду своим хвостом, пьют по-черному и охотятся за волшебным берёзы листом. Лист берёзы яркое золото, как кудри твои, мальчик мой…

Открой тайну, зачем ты топишься? Отчего ищешь вечный покой? Что ж ты, Ваня — такой пригоженький… Зачем солнце сменил на мрак? Губы алые, взор тревожный, да кудряшки — чисты шелка.

Ты не слушай, мой милый, чертиков, не гляди на листок пустой. Что за счастье — кануть в омуты, что за радость — раз неживой?

Ведь в пучине нет света, Ванечка, лишь холодные чёрные сны. Кружат голову так обманчиво, хороводятся блики луны.

Вылезай, мой родной, из омута, забурлит вода за спиной. Там на воле тепло и золото — это солнце над головой.

Поведай, путник, как искал меня во мгле.
Я спрячу эту сказку в левом подреберье.
Живую воду, смерть Кощееву в игле
Ты не нашёл. Но, вняв старинному поверью,

Купальской ночью, там, где догорал костёр,
Пока венки пускали по реке девицы,
Ты шёл меж папоротника, и лес простёр
К тебе свои объятья. Только не укрыться

От глаз моих во тьме. Зачем тебе цветок?
Над чёртом властвовать? Сквозь землю видеть клады?
Я сотворю, что пожелаешь. Ты продрог?
Признайся, что дрожишь не от ночной прохлады.

Не рви бутон. Он в полночь зацветёт огнём.
Не оставляй меня. Сплетая быль и небыль
В одно, ты, очертив заклятый круг углём,
Вдруг перережешь, будто горло, тонкий стебель.

Я отдаю цветок. Ты не гляди назад,
Не медли, а беги из леса, что есть мочи.
Ответь же, глупый путник, для чего мне клад?
Я лишь тебя просила у Купальской ночи.

А что поделать, если ты и я,
рожденные обычными людьми,
на самом деле созданы из слов
прочитанных, услышанных, придуманных,
и наблюдая сонных голубей
в пейзаже из прямых и серых линий,
углов, домов, квадратов и окон,
на самом деле зрим миры иные,
и мимо магазинов, до метро
бежим не по асфальтовым тропинкам –
по полю, лесу, дюнам и горам
под небом звездным, грозным, разноцветным,
а вместо шапки и пуховика
в своем воображенье носим плащ
с опушкой меховой и старый посох –
тяжелый, исцарапанный камнями.
Что если, выходя в чужом районе,
в котором то же: высятся дома –
прямые, неказистые шаблоны,
лекала этой жизни, для которой,
нам говорят, мы созданы на время,
что если, выходя в чужом районе,
мы видим свет и чувствуем песок
горячий, принесенный южным ветром
пустыни или, может, это с моря
повеет свежестью, и хлопнут паруса
в нездешней гавани, откуда уплывают
на запад эльфы, или это с гор
колючий ветер, где кривые сосны
цепляются корнями за скалу,
склоняют головы зеленые, кивая
взлетающим межзвездным челнокам.
Дорожка до подъезда в серой плитке
ведет не в дом – в другие отраженья.
Иди, звони в звонок, как в колокольчик
серебряный, иди вперед, к своим.
Иди же, принц, оставив за плечами
сиюминутные дела и потрясенья,
бессонницу и горькие обиды,
нехватку денег, офисные дрязги.
И все пустое, потому что книги,
в которых зарождались наши души,
у нас никто не сможет отобрать.
Листай страницы Герберта, Желязны,
учись у Буджолд чести и отваге,
мечтай о Средиземье, Земноморье,
о магии и звездных королях,
о космосе, планетах, кораблях.
Ищи своих – таких же бестолковых.
Ты их узнаешь по сухому ветру,
летящему за ними, или взгляду,
в котором море, звезды и пустыня,
по шороху тяжелого плаща,
по неуживчивости, желчности, терзаньям,
колючей и отзывчивой душе
и по мечтам еще, конечно, по мечтам.

Время тает сквозь пальцы кондитера,
шоколадными каплями пачкая грани форм.
У секунд вместо физики времени в самом ядре — сироп.
Время липнет к ботинкам кондитера,
не давая покинуть игру.
И срастается сладость прожитого
с тем, что ещё не пришло.
Много плиток назад с ним поспорили
гномы, хранители песочных часов,
что создаст из горького шоколада вредителя
больше плиток, чем на свете дано часов.
Тот согласился, вызов принят им,
не боялся сражений он.
И в своей сахарно-белой обители
принялся за рецепт сласти континууму вдогон.
Он создал вечную, шоколадную
плитку из какао-бобов
и до последних дней продолжал её,
став собственного мастерства рабом.
А когда скончались дни у кондитера,
заглянула к нему в гости смерть.
Перед тем как поглотить его вечностью,
съела та шоколада треть.
Ещё долго они чаёвничали,
обсуждая прошедшую жизнь.
Шоколада минуты таяли,
стекая беспечно, не скромничая,
на стол до брызг.

Тропы и цели менять местами - вот он, отчаянный, странный миг. Солнце в ладонях дробится, тает. Мир будет искренен и велик. Кто-то потерян, укутан, зимен, кто-то рассеянно кормит птиц. Март под крылом согревает имя - чье-то из многих случайных лиц. День раскрывается, как и прежний - солнце и крыши, а дальше - степь. Важно не слово, а то, что между пауз, и звуков, и чьих-то стен. Лёгкость измерится в километрах, в предощущениях новых строк.

Важно порой доверяться ветру
и иногда опускать клинок.

Впитано солнце - листва трепещет - совы и звёзды уже не спят. Кто-то танцует свое "до встречи"... Кто-то спешит обрести себя - и лоскутами знакомых песен небо сшивает он до утра. Город сплетен из мостов и лестниц, он есть движение и игра, за объездной ворошит страницы - люди, развилки и облака. Город стекает к своим станицам, тянется к морю и маякам.

Ты возвращаешься и уходишь.
Кто-то уходит и ждёт потом.

Кто-то внутри - озорной лисеныш, кто-то - задумчивый мудрый сом. Мир познается опять в дороге, так уж сложилось - иди, проверь, будь ты хоть странным забытым богом, будь ты хоть чуткий пушистый зверь. Там кто-то кормит ночную птицу (кажется, голос ее знаком). Кто-то, танцуя, кому-то снится, имя затепливши под крылом. Кто-то в озёрах из рифм рыбачит (звёздного озера тишь - внутри)...

Кто для кого-то с хитринкой прячет
солнце во взгляде -
смотри, горит.

Обрывки ярких слов плывут, как листья по реке.
Перебираем имена, как бусины в руке:
Броселианд, и Камелот, и сонный Авалон
Беззвучно проплывают в даль незнаемых времён.
Случится именам коснуться глаз или ушей -
И непонятная тоска рождается в душе.
Эрегион, Лоссарнах, Андуин, Рованион...
О приключениях тоска пронизывает сон.
К вискам прижаты кулаки, мы ищем в темноте,
Мы знаем нужные места, но времена - не те!
А приключения порой приходят невзначай...
Мы будем знать.
Мы будем ждать.
И пить в четыре чай.

У меня в волосах колокольчики,
У меня на подоле цветы,
И зелёный ковер игольчатый
Мне не жалит босой стопы.
А настанет вдруг темная полоса,
Все легко одолею сама:
У меня колокольчики в волосах,
У меня на душе весна.
У меня в волосах перья пестрые:
Два от чайки и три от дрозда.
Если дали тебе крылья острые,
Остальное во благо раздай.
Чтобы в небе лететь ярким всполохом,
Чтобы мягко скользить над волной,
Заплетай оперение в волосы,
Отправляйся скорей со мной.
У меня в волосах вьются все ветра,
И багряны мои паруса.
Я лечу за мечтою, забыв про страх:
У меня на душе весна.

Ты сидишь и шлепаешь лапами по воде
(А лица твоего…). Двустворчат полдневный сон.
Камышиный-мышиный-визгливо-шинный предел
У того, кто даже не был произнесен.
В перепонки знобкие порядочно набралось,
А лица твоего… только клетки на рукаве.
Створка сипло хлопает, влипая в солнечный воск,
От грунтовки старой разлитый чуть-чуть левей.
Я сижу и не плачу. Неужто предел таков
(камышиные стрелки колются – их вечность не хочет вспять)
Для того, Кто небо латал косыми стежками холмов,
А лица твоего не в силах дорисовать.

Я везу тебе в плацкарте сны и тайны Петербурга,
Крылья белые, шкатулку, где любовь моя хранится.
Пусть тебя грифон укроет и от света, и от звука
И на севере глубоком запоет лесная птица.
Ты возьми подарок яркий прям из рук моих скорее.
Мне его знакомый ангел передал, за что, не знаю.
Не ответил. Но наверно, это дар за то, что верю
И за то, что я ночами тоже между звезд летаю.
Я боялась новых крыльев. Как тут избежишь испуга?
Все казалось, кто-то белый за тобой таится сзади.
Что еще везти есть смысл, раз я еду с Петербурга
И хочу, чтоб меж созвездий ты со мной грифонов гладил?

Здесь чужая земля, здесь не знают молитв,
здесь носы кораблям укрепляют для битв,
здесь отчаянья цвет очень с нежностью схож,
здесь не вспомнят ответ, коль вопрос нехорош.
Здесь ребёнок любой пьёт соблазны до дна,
здесь открытая боль никому не видна,
здесь в размазанной мгле мостовые скрипят,
но на этой земле место есть для тебя.
Идол, белый, как мел, звал тропинкой в аду.
Я тогда не посмел, а сегодня — уйду.
Нам играла метель оглушительный рок,
только веры своей я оставить не смог.
Будут новую боль принимать небеса,
и безумец другой встретит эти глаза.
Он забудет мотив, он начнет все с нуля —
здесь не знают молитв, здесь чужая земля.

Я ударил врага – будто зеркало сердца разбил.
Не рукою ударил – словами. Как будто язык
на мгновение хрупкую душу изъял из глубин,
повертел, рассмотрел – и на место вернул. Не привык
к поеданию тех, кто так туго похож на меня…
Близнецами рождаются ненависти – тетивой…
Я ударил врага – осторожно, как будто отнял
у ребёнка игрушечный лук, чтоб вручить боевой.
«Защищайся!» А он улыбнулся – как будто узнал
мой уДар, что когда-то мне сам подарил невзначай.
Пожелал я увидеть в улыбке тигриный оскал –
чтобы он не почуял свою – тетивою… – печаль…
– Что ты медлишь? Рази! Что уставился? Бей! – и в упор –
ненагладная ненависть – сладким тягучим вином…
Я ударил врага. Я не знаю себя до сих пор.
Он ответил не так, как я думал собою о нём.
Или им о себе. Или нами – о мире вокруг.
Или миром – о нас. Или небом – об этой земле.
Я ударил врага. Он ответил: «Прости меня, друг».
Не словами ответил – стрелой, размыкающей плен.
Я ударил врага. Будто зеркало сердца разбил.
Я ударил врага. Чтоб никто его так не как любил.
Я ударил врага. Надо мною качнулась вода.
Я ударил врага.
Я ушёл от него.
Навсегда.

Когда мировой океан зазвучал –
огромная лютня земли,
мне виделся сад, где с начала начал
атласные рыбы цвели.
Они распускали хвосты, на волне
взбивая молочный коктейль.
И падали звёзды, но не холодней,
а мягче стелилась постель.
И сны я ловил в деревянный ушат,
и сказка бывала проста –
я слышал, что кит где-то рядом дышал,
я гладил рукой кита.
Ко мне берега наклоняли глаза,
качая ресницами трав.
Но звук затихал и скрывался Сезам,
о тайнах своих не солгав.

Мир создаешь? Ты ему хозяин. Вот и герои – почин пути. Люди хотят волшебства и знаний, только, увы, не хотят платить. В саге твоей есть одно поверье: сколько подошв перед тем сотрут. Магия не про высокомерье, магия – это добро и труд.

Каждый покуда еще спокоен, каждый на помощь придет в беде. Встали на путь менестрель и воин, клирик, торговец и чародей. И обо всем меж собой условясь, каждый идти до конца готов. Сколько бы меч не терзала совесть, он продолжает разить врагов.

Ворон, сова и еще клубочек, плащ, чтоб, свернувшись в траве, уснуть. Камень идет великан ворочать, малый народец встречал весну. Кажется, сделал ты шаг – не больше: взор еще светел и меч остер. Патрик Святой над друидской рощей вот уже длани свои простер.

Не обманись, открывая двери, всякого спрашивай, чей тут Двор. Здесь у кого-то есть крестный фейри, а у кого-то в родне фомор. Пусть не споткнешься, не вскрикнешь даже, если почувствуешь, что конец, а Властелин, что чернее сажи, скажет негромко: «Я твой отец».

Сколько бы мир ни менялся снова, станут, как раньше, к плечу плечо, Слово всегда побеждали Словом, золото – златом, а меч – мечом. Взор уже темен, в душе тревога, снова усталость смежит глаза. «Кажется, скоро придет подмога» – в песне своей менестрель сказал.

Будет вокруг холодать на лихо,
Станешь героем или святым…
Кто-то однажды сыграет в мифы.
Вспомнят тебя. И воскреснешь ты.

Принцесса Нуэва любит смотреть на небо.
Принцесса Нуэва встаёт рано утром, идёт на балкон, тонкими пальцами держит чашечку с шоколадом и смотрит.
На небо.
На бег облаков, скользящих по ветру.
Алое солнце горит над горами, выбрасывает протуберанцы.
Принцесса Нуэва закрывает глаза и медленно, в такт сердечному танцу, пьёт шоколад и считает лучи.
Каждый луч – ступенька в небо.
Каждый глоток – шаг за пределы.
Принцесса Нуэва молчит, гасит свечи, берёт мантилью.
Кружево белоснежно и невесомо, ложится и обнимает плечи, и превращается – в крылья.
Горечью тает полынной шоколад на губах.
Каждым глотком убыстряя ток крови, удары сердца.
Принцесса Нуэва чувствует ритм и дышит, чтобы согреться.
Вдох – три удара сердца, выдох – взлетает мантилья.
Ветер играет кружевом крыльев.
Принцесса Нуэва любит смотреть на звёзды.
Ночь опускается низко и быстро и дарит – свободу.
Тьма накрывает балкон и двор, и там, внизу, засыпают собаки и люди.
Принцесса Нуэва слушает ночь.
Ночь отвечает ей тем же и слышит, как тихо и плавно дышит принцесса Нуэва, стоя на парапете.
А сверху, там, высоко и далёко, где вечная ночь, звёзды ведут им одним понятные споры.
Здесь, на земле, их слышит только принцесса Нуэва.
И снова – вдох, три удара сердца, выдох – и шаг с парапета.
В спальню.
И сон до утра, когда снова алое солнце взойдёт над горами.
Принцесса Нуэва любит смотреть на пламя.
Зимними вечерами, в кресле под пледом – с кружкой глинтвейна.
Пряный, горячий напиток пахнет елью и апельсинами.
Внутри камина искры кружат над поленом.
Принцесса Нуэва медленно тянет глоток за глотком горячее варево.
Сон застыл у окна, не решаясь подкрасться ближе.
Принцесса Нуэва ждёт, когда снова придёт Рождество.
Заскользят с горок салазки, будут смеяться сказки, будут детские сны и мечты о подарках.
Жарко.
Принцесса Нуэва смотрит на пламя.
Видит, в камине пляшут быстро, в искрах, как в янтаре, ящерицы – саламандры – духи огня.
Чтобы не быть беде, принцесса Нуэва берёт кочергу, закрывает заслонку.
Как обращаться с огнём – понятно ребёнку.
Пусть до утра играют, поют саламандры.
Дым по трубе уходит вверх, в небеса, туда, где звёзды и птицы - равны.
Принцесса Нуэва снова – ровно – дышит. Вдох и выдох, на раз-два-три.
Принцесса Нуэва любит ходить на реку.
Просто сидеть у воды и скользить по течению взглядом.
Видеть, как рядом играют среди струй карасики и пескари.
Ждать, когда в заводи старый сом проснётся, поднимется, плеснёт в глубине хвостом.
Сидеть и слушать, медленно, не спеша, тихий шёпот под ветром старого камыша.
Греться на солнце, хотя бы и под зонтом.
Нежиться на одеяле под скальным берегом.
Смотреть на мост.
Верить слепо, надеяться, ждать до последнего.
Думать о чём-то всерьёз.
Смотреть на небо и знать, что будет потом.
Принцесса Нуэва смотрит на воду. Вода не знает преград.
Принцесса Нуэва дышит. Вдох – три удара сердца, выдох – вернуться назад.
К себе.
Настоящей, свободной, как на картинах Дали.
Принцесса Нуэва хохочет, седлает метлу, взмывает в небо и пропадает вдали.

Несказанные слова
Становятся пылью
Одиноких дорог...
Пути, наверное, два,
Как у монет
Есть оборотная,
Номинал, не только герб.
Несказанные слова
Стершийся номинал,
Переплавляются
в музыку наших душ,
И мы узнаем в голосах скрипок
Наш рвущийся нерв,
Не случившийся выход
Того, что как лава пылало,
И не прозвучало
Словами твоими.
Но кто-то тот ритм
Уловил и отправил в пространство.
И музыка эта всех
Будет неспетых
Такой золотой замок
Несказанных молчунов.
То золото плавит эпоха не в слово
Серебряных строк,
То золото в медь
Саксофонов и труб.
То золото в рельсы дорог
В их железо.
Несказанное гонит
По свету
Или преследует.
И это разгадка того,
зачем мы нуждаемся в музыке,
И в бесконечности наших дорог.
Несказанные слова нас обволакивают и прощают.
Никто совершенства не обещал и не знает,
Куда мы попали бы без тропинок,
Где пылью несказанных слов
Покрыто буквально всё...

Волны - ступени лазурные, манят к звезде.
Не поднимусь. Рыжим камнем на дно упаду.
Стану русалкой, с китом промолчу целый день
Раз в году.

Юбка плиссе, как медуза, поднимет с глубин,
Слушая всплески воды, на камнях посижу.
«Быстро забыла на суше ты песню ундин»,
Скажет муж.

Однажды, в дофаминовом бреду,
Когда сиренью и весной был одурманен город,
Когда взывает ночь к тому, кто молод,
Я вышел любоваться на Неву.

Вдруг чудятся мне на поверхности воды
Миры иные: лошади, ацтеки,
Тень Гамлета, и вспять текут все реки,
И рыба в небе, на манер звезды.

Зажмурюсь,прочь,весь вздор из головы!
...Лишь радужно блестит пятно бензина
В неона отблесках с витрины магазина
На сумрачной поверхности Невы..

Непредсказуемый,однако,поворот!
Что это за виденье в стиле Босха!
Пусть здравый разум,словно посох,
От наваждения ночных химер убережет.

Ещё немного - треснут стены мира,
И, все законы Божьи отменив,
Проеду я по небу до Памира,
И, смерть поправ, останусь без ветрил.

Как грипп, пройду по городам и весям,
И в каждый дом конём я постучу.
Лишь океан небесный мне не тесен,
И рыбой я по облакам лечу.

И пусть дымят, пусть духов отгоняют,
Хранят законы, молятся за мир.
А я пойду по аду и по раю,
На облаках слетаю на Памир.

Словно в сказке, чуть слышно дрожит земля,
Как волшебный и страшный сон,
Рвется в чистое небо поток огня,
И над башней седой дракон
Выгнул шею, внимательно смотрит вдаль
И уверен, что защитит,
Что его синий замок вода ли, сталь,
Не сумеют смести с пути.
Только где-то над миром ребенок-бог
Свой мобильник убрал в карман,
И играя, меж пальцев сломал крыло
Серебряного жука.
Как смешно, как яростно он шипит!
Незабудку господь смял в руках,
И пошел домой кушать вкусные щи
И с друзьями играть в дурака.