*** Сыграем в классиков, друзья, восславим срéды хоббитаний. Отметим прелесть очертаний, костюмы тонкого шитья и безупречный интерьер. Туманы прячутся в низине. В прекраснокнижном магазине — и Достоевский, и Мольер, и многословный имярек. Он затесался по ошибке. Звучат невидимые скрипки по берегам широких рек, где Голлум ловит карася на червяка и лицехвата. Чтоб, если зрелищ маловато, еда закончилась не вся. Короче, тишь и благодать. Эльфийский флот вручили юнгам, кольцо отдали Нибелунгам. А почему бы не отдать, пока раскинулись кругом ландшафты Гондоров и Широв. Орлы летят без пассажиров, поскольку мысли о другом. Сосредоточиться бы — ан тут гномы в зарослях аира кричат в присутствии Мак Лира: ну, здравствуй, мальчик Мананан. И назгул сел на провода, как белый парус, одинокий. И ходят-бродят мохноноги туда-обратно. И туда. Затем обратно, и опять во избежание урона. И глаз родного Саурона, и близорукость минус пять. Висит на дереве хомут, растут правдивые опята.
Сыграем в классиков, ребята. Вдруг современники поймут.
*** Ничего не закончилось. Год подобрался к черте. Это самое то. Значит, мы — эти самые те, для которых сложила метель белоснежные мантры. В благодарность за близость простим недалëкость уму. Если всë надоело, и мы надоели всему — просто будем смотреть, как танцуют в огне саламандры, как порог заставляет делиться на "после" и "до". И кукушка подкинет минут в часовое гнездо. И во славу зимы, и во имя фонарной идеи улыбнëмся, забытое детство внутри отыскав.
Это Нарния, детка, иначе зачем тебе шкаф. Астрономы, кентавры, волшебники, сны, чародеи.
*** Всё случится в назначенный срок, над которым не властны законы. Непременно вернутся драконы. Три десятка трамвайных сорок разнесут эту новость окрест, не щадя голубиные чувства. Редкий голубь оценит искусство, много чаще курлычет и ест. Впрочем, строго его не суди, добавляя проблем птицелову. Если верить крылатому слову, только небо у нас впереди, только ветер у нас, например, чудо-западный. Странно-восточный. Ночь течёт по трубе водосточной под негромкие стоны химер.
Всё начнётся в назначенный час, где-то между двумя и фокстротом. И скрипач королевским воротам неизбежно предъявит анфас. И тогда эту новость везде разнесут мостовые лисицы: надевайте наряды из ситца, отправляйтесь гулять по воде. Пусть особенно не с кем пока, механизм остаётся рабочим. Разузнайте ещё — между прочим — Самый Главный Секрет Рыбака. Зашумят, загудят поезда. Дрогнет лист за чугунной оградой: всё путём. Значит, радуйся. Радуй.
А нагрянет какая беда — если будет позволено нам, при возможности снова воскреснем, узнавая друг друга по песням, различая друг друга по снам.
*** Не город, а скорее пэгэтэ, но кажется — вот-вот пойдут гусары. В уютной чайной имени Сансары представлены и ройбуш, и мате. Полупустая тащится "газель", оправдывая транспортные связи: возьми билет куда-то восвояси, а при большом желании — отсель. Собака лает. Караван пылит на именины к лучшему портному: прими гостей, лекарство, аксиому. Из промежутка тротуарных плит проклюнулась весенняя трава с присущим юной зелени азартом. Упорно соответствует стандартам вода, что по статистике жива. Причем подача сразу в самовар, раздутый сапогом-нескороходом. Согласно настроенческим охотам на рынке предлагается товар. На площади главенствуют часы. Недалеко до месяца нисана. Бранят губу за невеликость сана иные любопытные носы.
Не город, а не всё ль тебе равно, гляди — не породнишься с фонарями. Щекастый херувим трясëт кудрями. Хозяйка сушит старое руно, драконов отгоняя рукавом: чуть потускнело, малость обветшало. Смерть осторожно убирает жало, не наслаждаясь скорбным торжеством: там слабый стимул, тут кишка тонка. Здесь никакого уваженья к даме. Летают над земными чередами придуманные кем-то облака, в которых спорят, завтракают, спят, за принцип бытования радея. Нередкий раз встречаешь чародея, нечастый — ведьму в мантии до пят. И бой часов разносится окрест, и горизонт заволокло туманом.
И звездочёт, пошарив по карманам, в итоге щедро платит за проезд.
*** Этот ветхий вокзал, этот ветер — сродни янычару, этот красный флажок, неуместный на сером перроне. Интересно, что ты ничего не поймёшь поначалу, обнаружив себя заблудившимся в спальном районе.
Сколько зим, сколько лет. Гнездовища, прижатые плотно, добавляют пейзажу ленивую статику грусти. Только чей-нибудь след осквернит снеговые полотна. Да какой-то карман легковесное слово упустит.
Загляни-ка в лабаз, вопрошая: «А выхода нет ли? Уточните на складе: действительно всё разобрали?» Мойры свяжут носки — временные посчитаны петли. Хорошо бы цветочный орнамент пустить по спирали.
Остаётся надеяться: впору придётся носочек. Задушевно сверкнёт в темноте уязвимая пятка. Спи, глазок, спи, другой, отоспись уже, третий глазочек. Ни бревна, ни соломы, ни мира, ни миропорядка.
Это круглое солнце в квадрате небесной купели, эта странная помесь гремучей попсы с босса-новой. Удивишься немного, найдя свою тень в колыбели, закричишь на себя самого, начинаясь по новой.
Зеркала не наврут, что румяней, милее и краше. На пороге сестрица обнимет рогатого братца. Прилетит белобока, наварит рассыпчатой каши: малых деток кормить, запевать, забывать, забываться…