***
Корабли викингов отчаливают на Запад.
Суровые ребята,
Не знавшие карт и не читавшие книг,
видят в мечтах материк,
омываемый двумя океанами,
которые пока не знают, что они — океаны.
Плещут волны, обволакивают туманы,
залатанные паруса одеваются в ветер,
корабелы затягивают пояса,
слышат нездешние птичьи голоса,
машут огням Святого Эльма
(к черту Эльма, понять бы, где мы).
Айсберги пересекают Антарктику,
собираясь погреться в Гольфстриме,
пока все усилия найти острова бессмертных
пропадают насмарку —
северные моря нелюдимы:
не херувимы, не пилигримы
не тревожили прежде их совершенный пустой покой.
Повернуть бы домой…
Без хорошего боя
в Вальгаллу не угодишь.
Солнце посмеивается и пророчит штиль.
В море уходят либо герои, либо изгои.
И тем, и другим лучше не вспоминать о доме.
Морским прибоем
никогда не вернет обратно
уплывающих безвозвратно.
Для оставшихся они станут легендами.
На ладьях, избежавших тлена,
пребудут навечно
первооткрывателями вселенной,
ее кормчими, ее лоцманами,
ее мачтами, ее вёслами,
ее путеводными звёздами.
Посмотри вверх в тёплом августе —
вон идут бестелесные корабли
друг за другом галсами,
все, как жемчуг морской, сияющие, прекрасные,
перепрыгнувшие край земной.
Зовут с собой.
В синеву бесконечного неба
с пеной брызг за кормой.
За пределы
скучной, замкнутой и такой безнадёжно смертной
родной Солнечной системы.
Песня для осени
Ночью опять бессонница —
никак все не успокоится
внутри меня стыда горящая головня,
выжидает при свете дня,
чтобы мерзлыми осенними сумерками
зачадить, зашипеть, затрещать безумием:
ты навсегда потеряла лето.
Отвратительная примета!
Видишь ли:
все, кого ты прежде любила,
теперь счастливы.
Не находишь несправедливым?
Золотокудрый сентябрь исподтишка
дразнит
яблоком соблазна:
все еще прекрасным
принцем,
расписным как гостинец —
мол, будешь собой гордиться,
какую поймала птицу…
Назови хоть одну причину
двинуть
против рожна!
Трехмачтовая бригантина
дождалась осенних ветров.
Курс на Авалон!
На острове яблок
прибывшим нарезают в подарок
осенней шарлотки кусок.
Самый сбор урожая!
Засыпай поскорее, прикрой глаза — уезжаем!
Земля наша кругла как яблоко
с семечками в огрызке.
…в сонном царстве забывают предупредить о риске:
с Авалона
смертный человекорожденный
не возвращается обратно живым
(такие вот пироги).
Яблоко раздора
уютно покачивается на ладони.
Где линия жизни упирается в венерин холмик,
в самое средоточие
всех положенных индивидууму
любовных историй,
на запретной эмоциональной территории
при малейшем шевелении проплывает облако,
бугор наливается яблоком —
наконец засыпаю и оборачиваюсь странницей,
шагающей по лугу и лесу
с котомкой и посохом.
С яблочком в кулачке.
Налегке.
Покуда не подморозило.
Некуда мне идти.
Ни с кем нам не по пути.
…пощади, приголубь меня, матушка-осень!
Цербер берет отгул
В ночь Самайна
цербер берет отгул
и наконец засыпает сладко,
всеми шестью глазами,
мойры распускают пряжу,
отправляя Харона
то ли за свежими клубками,
то ли за яблоками
к Гесперидам,
нет, к архангелу Михаилу в Эдем:
только, слышь, старый,
не останься там насовсем!
Полумесяцевым челном Самайна
совсем другие гости причаливают —
не боясь никакой стражи,
безо всякой тайны
с заповедных лугов,
с пиров Вальгаллы,
из-под поросших дерном холмов —
из всех потаенных пазух и закромов
этой тысячелетия впитывающей мертвецов
земли:
здравствуйте, дети, мы к вам пришли!
Покойники ходят между домов
как среди гробов,
заглядываются на огоньки,
плачут с тоски,
катают истлевшим ртом монетку —
пропуск на ту сторону реки,
такие страшные, такие чужие призраки,
которым не протянешь руки,
которых не узнаешь, предсказаниям вопреки,
которые пришли взыскать долги:
а ты, время, не отвлекайся, тки саван свой, тки!
Для тех, кто здесь еще,
кто пока живет,
кто от страха прикусил языки,
слыша, как через тонкий ноябрьский лёд
племя мёртвых обратно идет.
Мы застыли с ними лицом к лицу.
Скоро быть концу?
Улыбнись побелевшими уголками губ —
мертвым одиноко в подземных срубах,
в минотавровых лабиринтах,
в необъятных чертогах Аидовых.
Почеши собаченьку за ушком,
угости перевозчика крендельком,
протяни мойрам конфету —
пусть вспомнят детство.
Бесноватым пустым ноябрем
просто бы — согреться!
Ночь и день,
жизнь и смерть,
зима и лето
шагают по этой планете
вдвоём,
друг за другом строго по этикету.
На Самайн встречаются за общим столом,
накрытым на берегу Леты.
…к сожалению, нету
у меня для вас повеселее сюжета.
На Имболк*
Они говорят: все вы — грешники.
Нету ангелов, нету демонов.
Так, бывает, конечно, взбесишься,
как Отелло в спальне Дездемоны,
одержимо и до отчаяния,
а после — локти себе кусать, рыдать и каяться,
потому что палач и жертва — не профессии,
а состояния…
Они говорят: ни черненьких, мол, ни беленьких.
Не обманывайте себя, серые.
Чай, не в шекспировской чистой трагедии
и не в героическом эпосе.
Неповинных и невиновных нетути.
Говорят: посмотрите в зеркало
со всей мужественностью и ответственностью.
Видите где-нибудь светлое
будущее?
Либерте, фратерните, мудрость?
Кроме серого-серого февраля,
кроме длинной-долгой-бессмертной мути
ничего вы не заслуживаете. Не обессудьте!
Нависающие тяжелым пологом снежные тучи
запеленывают, укачивают, парализуют —
с хрустом откусывают по кусочку от каждой улицы,
запечатывают входы и выходы,
отрицая напрочь идею близости
весны. Оттепелью и не пахнет
в этих тоскующих и обреченных пространственных координатах.
Упрямый лучик, лазутчик или везунчик,
сваливаясь с самой вышины
беззастенчиво набивается в попутчики.
И такой типа борзый: весна будет.
Одинаковая для черных, белых, красных, зелёных,
для преступных, осужденных, влюблённых,
для законных и внезаконных —
вскоре
распахнется небо во всю невероятную необъятную синь.
Никогда ничего ни у кого не проси…
Солнечный свет, как милостыню, зажми покрепче в горсти.
Зима, уходи!
*Кельтский праздник начала весны, день Св. Бригитты
Ландыши
…а к лету будут ландыши
склоняться белой вышивкой,
мелодией неслышимой
позванивать, насвистывать
про нежности, про глупости,
про чистоту души…
…люпинов треугольники
зардеются от гордости:
им волчья мифология,
им лунная символика
измыслены природою —
настолько хороши!
найди меня,
услышь меня
лесной короткой ноченькой,
так мал мой век цветочечный,
спеши, спеши, спеши…
— шшш! не надо ничего говорить —
Ламмас/Лугнасад/Ильин день
Из зёрен дожиночного снопа
вяжут ритуальную куколку.
Льняное тельце, палочки — ручечки,
вышитый передничек, юбочка…
До нее доносятся звуки
с изнанки земли, из-под холма,
где живут феи, мертвецы и гадюки —
куколка молча собирает в буковки,
что отображается в графе «судьба».
Она, как август, молода и ветха.
Ей нужна всего-то одна строка,
запускающая обратный отсчет —
от созревших плодов наоборот
к весне, к семечку, еще спящему в глубине
хтонических недр…
Чтобы последний колос обязательно обернулся первым!
Куколка заплетает узор головного платка:
ткет ливни и облака,
сверяет розу ветров и стежка,
чтобы будущий урожай — он наверняка.
И да будет полная гармония во вселенной!
…Сколько обрядов понавыдумывали земледельцы!…
Где-то в палеолите охотники и собиратели
со всевозможным старанием
вытачивают из бивней убитых мамонтов
врагов и пищу: зубров, медведей, бизонов…
Их богини не куклы — само рождающее лоно!
Они считают не года, а сезоны,
кочуя из стороны в сторону,
отмеряя пути то ли по звездам,
то ли по оленьему гону,
то ли
по странствию Большой медведицы по небосклону.
На земле еще не сеют и пекут хлеба,
стареют быстро, а живут медленно,
но, убивая и умирая, — тоже не верят
в бесповоротную окончательность смерти.
Памяти индоевропейцев
М.Б.
В земле кочевников можно услышать сонет Шекспира…
Немного библейской притчи,
протеста против проклятого капитализма,
некоторого в своем роде гимна
женской эмансипации
(все еще актуально, однако, все еще актуально),
помноженных на потрясающей красоты виды
природных парков,
сдохших городов, обветренных пустынь,
одиноких, потерянных, взыскующих смысла жизни дам и мужчин.
Помните, было когда-то такое кино — «Земля кочевников»?
…оттого ли, что полмира разговаривает на языке,
своим взрослением обязанным Шекспиру,
оттого ли, что все белые пятна и дыры
уже исследовали и опредметили
пассионарии, которым не сидится на месте,
и теперь едва ли
найдётся хотя бы сантиметр
площади, на которую не ступала бы человечья нога,
про которую еще не сложена строка… —
Отчего, воображая нашу незамысловатую планету
в ее движении вдоль временного меридиана,
я представляю воочию
(как будто на компьютерном экране),
как далекие первые племена
после холодной и зябкой ночи
вставши не по-современному рано
с жесткой, неласковой, непаханной и нехоженной плоскости,
пока еще не ставшей землею,
собираются разведывать,
что там, за дальней грядою,
не оглядываясь на пройденные
оленьи тропы, перевалы, логовища медведей,
пока еще не умея ориентироваться по звёздам,
(или уже узнав их, звёзд, фигуры и имена?),
не подозревая, насколько поверхность длинна…
Родина, дом, отчизна,
праха, глинозема, песка горсть —
то, что велеречиво зовется отечеством,
изобрели много, много позже земледельцы,
сошедшие с дистанции,
осевшие, оседлавшие почву,
вросшие сваями, фундаментами, могилами в грунт:
«Здесь наши мертвые, мы никуда не уйдем отсюда».
Их праотцы, охотники и собиратели,
о доме вообще не имели никакого понятия.
Наши предки — индоевропейские всадники,
покорители степей,
первыми приручившие лошадей,
домом считали кибитки, арбы, сёдла? —
Пройденные и непройденные версты
под ветром, солнцем и уже точно не безымянными звездами.
Очень даже практично, серьезно!
Дом хранить глубоко в себе:
и запрятать удобно, и оборонять легче легкого.
И ностальгия не сосет под ложечкой при ходьбе.
Корабли викингов отчаливают на Запад.
Суровые ребята,
Не знавшие карт и не читавшие книг,
видят в мечтах материк,
омываемый двумя океанами,
которые пока не знают, что они — океаны.
Плещут волны, обволакивают туманы,
залатанные паруса одеваются в ветер,
корабелы затягивают пояса,
слышат нездешние птичьи голоса,
машут огням Святого Эльма
(к черту Эльма, понять бы, где мы).
Айсберги пересекают Антарктику,
собираясь погреться в Гольфстриме,
пока все усилия найти острова бессмертных
пропадают насмарку —
северные моря нелюдимы:
не херувимы, не пилигримы
не тревожили прежде их совершенный пустой покой.
Повернуть бы домой…
Без хорошего боя
в Вальгаллу не угодишь.
Солнце посмеивается и пророчит штиль.
В море уходят либо герои, либо изгои.
И тем, и другим лучше не вспоминать о доме.
Морским прибоем
никогда не вернет обратно
уплывающих безвозвратно.
Для оставшихся они станут легендами.
На ладьях, избежавших тлена,
пребудут навечно
первооткрывателями вселенной,
ее кормчими, ее лоцманами,
ее мачтами, ее вёслами,
ее путеводными звёздами.
Посмотри вверх в тёплом августе —
вон идут бестелесные корабли
друг за другом галсами,
все, как жемчуг морской, сияющие, прекрасные,
перепрыгнувшие край земной.
Зовут с собой.
В синеву бесконечного неба
с пеной брызг за кормой.
За пределы
скучной, замкнутой и такой безнадёжно смертной
родной Солнечной системы.
Песня для осени
Ночью опять бессонница —
никак все не успокоится
внутри меня стыда горящая головня,
выжидает при свете дня,
чтобы мерзлыми осенними сумерками
зачадить, зашипеть, затрещать безумием:
ты навсегда потеряла лето.
Отвратительная примета!
Видишь ли:
все, кого ты прежде любила,
теперь счастливы.
Не находишь несправедливым?
Золотокудрый сентябрь исподтишка
дразнит
яблоком соблазна:
все еще прекрасным
принцем,
расписным как гостинец —
мол, будешь собой гордиться,
какую поймала птицу…
Назови хоть одну причину
двинуть
против рожна!
Трехмачтовая бригантина
дождалась осенних ветров.
Курс на Авалон!
На острове яблок
прибывшим нарезают в подарок
осенней шарлотки кусок.
Самый сбор урожая!
Засыпай поскорее, прикрой глаза — уезжаем!
Земля наша кругла как яблоко
с семечками в огрызке.
…в сонном царстве забывают предупредить о риске:
с Авалона
смертный человекорожденный
не возвращается обратно живым
(такие вот пироги).
Яблоко раздора
уютно покачивается на ладони.
Где линия жизни упирается в венерин холмик,
в самое средоточие
всех положенных индивидууму
любовных историй,
на запретной эмоциональной территории
при малейшем шевелении проплывает облако,
бугор наливается яблоком —
наконец засыпаю и оборачиваюсь странницей,
шагающей по лугу и лесу
с котомкой и посохом.
С яблочком в кулачке.
Налегке.
Покуда не подморозило.
Некуда мне идти.
Ни с кем нам не по пути.
…пощади, приголубь меня, матушка-осень!
Цербер берет отгул
В ночь Самайна
цербер берет отгул
и наконец засыпает сладко,
всеми шестью глазами,
мойры распускают пряжу,
отправляя Харона
то ли за свежими клубками,
то ли за яблоками
к Гесперидам,
нет, к архангелу Михаилу в Эдем:
только, слышь, старый,
не останься там насовсем!
Полумесяцевым челном Самайна
совсем другие гости причаливают —
не боясь никакой стражи,
безо всякой тайны
с заповедных лугов,
с пиров Вальгаллы,
из-под поросших дерном холмов —
из всех потаенных пазух и закромов
этой тысячелетия впитывающей мертвецов
земли:
здравствуйте, дети, мы к вам пришли!
Покойники ходят между домов
как среди гробов,
заглядываются на огоньки,
плачут с тоски,
катают истлевшим ртом монетку —
пропуск на ту сторону реки,
такие страшные, такие чужие призраки,
которым не протянешь руки,
которых не узнаешь, предсказаниям вопреки,
которые пришли взыскать долги:
а ты, время, не отвлекайся, тки саван свой, тки!
Для тех, кто здесь еще,
кто пока живет,
кто от страха прикусил языки,
слыша, как через тонкий ноябрьский лёд
племя мёртвых обратно идет.
Мы застыли с ними лицом к лицу.
Скоро быть концу?
Улыбнись побелевшими уголками губ —
мертвым одиноко в подземных срубах,
в минотавровых лабиринтах,
в необъятных чертогах Аидовых.
Почеши собаченьку за ушком,
угости перевозчика крендельком,
протяни мойрам конфету —
пусть вспомнят детство.
Бесноватым пустым ноябрем
просто бы — согреться!
Ночь и день,
жизнь и смерть,
зима и лето
шагают по этой планете
вдвоём,
друг за другом строго по этикету.
На Самайн встречаются за общим столом,
накрытым на берегу Леты.
…к сожалению, нету
у меня для вас повеселее сюжета.
На Имболк*
Они говорят: все вы — грешники.
Нету ангелов, нету демонов.
Так, бывает, конечно, взбесишься,
как Отелло в спальне Дездемоны,
одержимо и до отчаяния,
а после — локти себе кусать, рыдать и каяться,
потому что палач и жертва — не профессии,
а состояния…
Они говорят: ни черненьких, мол, ни беленьких.
Не обманывайте себя, серые.
Чай, не в шекспировской чистой трагедии
и не в героическом эпосе.
Неповинных и невиновных нетути.
Говорят: посмотрите в зеркало
со всей мужественностью и ответственностью.
Видите где-нибудь светлое
будущее?
Либерте, фратерните, мудрость?
Кроме серого-серого февраля,
кроме длинной-долгой-бессмертной мути
ничего вы не заслуживаете. Не обессудьте!
Нависающие тяжелым пологом снежные тучи
запеленывают, укачивают, парализуют —
с хрустом откусывают по кусочку от каждой улицы,
запечатывают входы и выходы,
отрицая напрочь идею близости
весны. Оттепелью и не пахнет
в этих тоскующих и обреченных пространственных координатах.
Упрямый лучик, лазутчик или везунчик,
сваливаясь с самой вышины
беззастенчиво набивается в попутчики.
И такой типа борзый: весна будет.
Одинаковая для черных, белых, красных, зелёных,
для преступных, осужденных, влюблённых,
для законных и внезаконных —
вскоре
распахнется небо во всю невероятную необъятную синь.
Никогда ничего ни у кого не проси…
Солнечный свет, как милостыню, зажми покрепче в горсти.
Зима, уходи!
*Кельтский праздник начала весны, день Св. Бригитты
Ландыши
…а к лету будут ландыши
склоняться белой вышивкой,
мелодией неслышимой
позванивать, насвистывать
про нежности, про глупости,
про чистоту души…
…люпинов треугольники
зардеются от гордости:
им волчья мифология,
им лунная символика
измыслены природою —
настолько хороши!
найди меня,
услышь меня
лесной короткой ноченькой,
так мал мой век цветочечный,
спеши, спеши, спеши…
— шшш! не надо ничего говорить —
Ламмас/Лугнасад/Ильин день
Из зёрен дожиночного снопа
вяжут ритуальную куколку.
Льняное тельце, палочки — ручечки,
вышитый передничек, юбочка…
До нее доносятся звуки
с изнанки земли, из-под холма,
где живут феи, мертвецы и гадюки —
куколка молча собирает в буковки,
что отображается в графе «судьба».
Она, как август, молода и ветха.
Ей нужна всего-то одна строка,
запускающая обратный отсчет —
от созревших плодов наоборот
к весне, к семечку, еще спящему в глубине
хтонических недр…
Чтобы последний колос обязательно обернулся первым!
Куколка заплетает узор головного платка:
ткет ливни и облака,
сверяет розу ветров и стежка,
чтобы будущий урожай — он наверняка.
И да будет полная гармония во вселенной!
…Сколько обрядов понавыдумывали земледельцы!…
Где-то в палеолите охотники и собиратели
со всевозможным старанием
вытачивают из бивней убитых мамонтов
врагов и пищу: зубров, медведей, бизонов…
Их богини не куклы — само рождающее лоно!
Они считают не года, а сезоны,
кочуя из стороны в сторону,
отмеряя пути то ли по звездам,
то ли по оленьему гону,
то ли
по странствию Большой медведицы по небосклону.
На земле еще не сеют и пекут хлеба,
стареют быстро, а живут медленно,
но, убивая и умирая, — тоже не верят
в бесповоротную окончательность смерти.
Памяти индоевропейцев
М.Б.
В земле кочевников можно услышать сонет Шекспира…
Немного библейской притчи,
протеста против проклятого капитализма,
некоторого в своем роде гимна
женской эмансипации
(все еще актуально, однако, все еще актуально),
помноженных на потрясающей красоты виды
природных парков,
сдохших городов, обветренных пустынь,
одиноких, потерянных, взыскующих смысла жизни дам и мужчин.
Помните, было когда-то такое кино — «Земля кочевников»?
…оттого ли, что полмира разговаривает на языке,
своим взрослением обязанным Шекспиру,
оттого ли, что все белые пятна и дыры
уже исследовали и опредметили
пассионарии, которым не сидится на месте,
и теперь едва ли
найдётся хотя бы сантиметр
площади, на которую не ступала бы человечья нога,
про которую еще не сложена строка… —
Отчего, воображая нашу незамысловатую планету
в ее движении вдоль временного меридиана,
я представляю воочию
(как будто на компьютерном экране),
как далекие первые племена
после холодной и зябкой ночи
вставши не по-современному рано
с жесткой, неласковой, непаханной и нехоженной плоскости,
пока еще не ставшей землею,
собираются разведывать,
что там, за дальней грядою,
не оглядываясь на пройденные
оленьи тропы, перевалы, логовища медведей,
пока еще не умея ориентироваться по звёздам,
(или уже узнав их, звёзд, фигуры и имена?),
не подозревая, насколько поверхность длинна…
Родина, дом, отчизна,
праха, глинозема, песка горсть —
то, что велеречиво зовется отечеством,
изобрели много, много позже земледельцы,
сошедшие с дистанции,
осевшие, оседлавшие почву,
вросшие сваями, фундаментами, могилами в грунт:
«Здесь наши мертвые, мы никуда не уйдем отсюда».
Их праотцы, охотники и собиратели,
о доме вообще не имели никакого понятия.
Наши предки — индоевропейские всадники,
покорители степей,
первыми приручившие лошадей,
домом считали кибитки, арбы, сёдла? —
Пройденные и непройденные версты
под ветром, солнцем и уже точно не безымянными звездами.
Очень даже практично, серьезно!
Дом хранить глубоко в себе:
и запрятать удобно, и оборонять легче легкого.
И ностальгия не сосет под ложечкой при ходьбе.