Вера Калмыкова. Алое на небесном: о стихах Елены Жамбаловой

2025-10-27 22:49

Вера Владимировна Калмыкова — поэт, филолог, искусствовед. Родилась в 19567 г. в Москве. Кандидат филологических наук, преподаватель, редактор, литературный и арт-критик. Член Союза писателей г. Москвы. Автор нескольких сотен книг и статей по истории искусства и литературы, вышедших в России и за рубежом. Область исследовательского интереса — поэзия и изобразительное искусство XX в. Две поэтические книги вышли в Милане и в Москве. Лауреат конкурса «Книга года» (2010). Лауреат премии им. А. М. Зверева журнала «Иностранная литература» (2011). Член жюри международного фестиваля «Всемпоэзии». Лауреат всероссийского фестиваля «Покровский собор» (2025).

Подборка стихов Елены Жамбаловой во «ВСЕМПОЭЗИИ» № 5 (август 2025) озаглавлена строкой поэта: «Потому что я самая лучшая и живая». Название парадоксально, если говорить о литераторе, и пугающе, если — о человеке. За месяц до публикации сердце Елены Жамбаловой стукнуло последний раз — и остановилось. И далее не пошло.

«Когда человек умирает, // Изменяются его портреты», — писала Ахматова. Стихи тоже изменяются. Наша привязанность к жизни такова, что в словах, прозвучавших сразу после ухода другого человека, мы ищем едва ли не послание оттуда, по крайней мере хотя бы предчувствие или предвестие. Умерший для нас мгновенно мудреет; он долгое время никуда не уходит, пребывая рядом в словах и житейских обстоятельствах, но словно обретает высшее знание, которым — мы верим — непременно с нами поделится. Потом, смирившись с завершением его биографии, мы перестаём делать человека ответчиком за вечность, но смыслы привыкают и уже не прекращают множиться.

Подборка Елены Жамбаловой для «ВСЕМПОЭЗИИ» как будто специально предназначена для прощания. Сначала о себе, о своей судьбе, такой простой — вот дом, вот дети, я мать, — и такой, как оказалось, недостаточной. Во всех смыслах.

^{помнится, вышивала,}
^{было красиво, честно —}
^{алое на небесном,}
^{алое на небесном.}

Что же, значит, сейчас — не честно? Вопросы «разве ты их не любишь? // разве тебе здесь плохо?» остались без однозначного ответа. Если не считать ответом конечную рефлексию: «алое на небесном // сердце твоё, дурёха».

Здесь жизнь так близко подходит к искусству, что даже ключевые вопросы как будто взяты из разговора по душам, дословно, до малейшей интонации. Дело не в том, однако, что дети и домашние хлопоты. Помимо всего этого Елена Жамбалова многое успела: и публиковалась, и книгу выпустила, и премии получала. Дело в том, что света много. Слишком много оказалось света для одного человеческого существа. И здешнего, и высокого. Оказалось — не справиться.

Человеческое — слишком! — и женское — тоже слишком! — в стихах Жамбаловой преобразуется в такой живой и странный, чтобы не сказать страшный, субстрат, что невозможно причислить их к феминному дискурсу или даже к более нейтральной женской поэзии. Вот в чем дело: несмотря на обилие жизненных деталей, связанных с материнством —

^{вот и пока ты плачешь}
^{сын твой мизинцем трогает}
^{маленький одуванчик,}

^{Лицом уткнуться в стопку полотенец —}
^{Мороз и хвоя, и немного хлора.}
^{Беззубым ртом агукает младенец,}
^{В молочной каше будущее слово, —}

эти стихи никак не обусловлены и не ограничены гендером, ни его проблематикой, ни даже мировидением. Они ни в коем случае не бесполы; но к полу они не привязаны и уж, конечно, не исчерпываются им. Ощутить в молочной каше слово возможно только при огромной дистанции между собой биографической и собой поэтической.

Недаром обращение к себе на ты, служащее от-странению от себя и остранению себя, в стихотворении «Кто долго плачет, всхлипывает долго…» — в мужском роде: «Мирись, мирись, уже седоволос». А итоговое требование примириться с собой как с целой жизнью не ограничено принадлежностью к женщинам или мужчинам:

^{Так сладок воздух после горьких слёз.}
^{И кажется, он пахнет детским мылом,}
^{И мамой, и подаренным щенком.}
^{Да было ли? С тобой ли это было?}
^{Иди, прижмись заросшею щекой}
^{К шершавым доскам серого забора,}
^{В колени дома рухни, поклонись.}
^{Мирись, мирись. Отсюда он разорван —}
^{Твой мир с собой. Прости. Соединись.}

У женщин, видите ли, щёки не зарастают..
Но разве мы не можем сказать, что «ты» не тождествен «я», что стихи обращены к постороннему человеку, что перед нами не я-герой, а именно ты-герой?.. Может быть. Но как тогда быть с проблематикой стихотворений, с неустроенностью лирической героини, которой как раз смирения-то и недостаёт?

Тема пути, на котором ожидают кого инициация, а кого потеря искомого, — вообще-то мужская. И решается сначала или по-мужски, или нейтрально:

^{Я лежу на спине, и железо стучит подо мной.}
^{И скрежещет, и мнётся звенящее чёрное тесто. <…>}
^{Позвоночником чувствую каждый порельсовый лязг,}
^{Наслаждаясь и мучаясь скрипом литого металла <…>}
^{Раз два три, раз два три, раз два три, и последнее – раз.}
^{Поезд замер. В мой город посыпались новые люди —}

и только потом по-женски, выводя к неизбежному:

^{Я забуду тебя уже завтра. А ты — никогда.}
^{Потому что я самая лучшая и живая.}

Пройденный путь оказался убийственным, о чём лирическая героиня не узнала и никогда не узнает — поэтическая личность, в отличие от биографической, бессмертна. Но там, где искусство пересекается с действительностью, рождаются предчувствия, и одним из них открыта посмертная подборка Елены Жамбаловой:

^{лучше б ты там осталась,}
^{в тёплом барачном детстве.}
^{суп из пакета, гречка,}
^{выданная собесом.}

Снова обращение к себе на ты, на сей раз неоспоримое. Что было бы лучше в жизни и при жизни, не наше дело.

Наше дело — читать. Стихи — остались.