Янина Солдаткина — профессиональный филолог, преподаватель Московского педагогического государственного университета, автор научных работ о русской литературе XX-XXI веков и современном медиатексте. Поэзией увлеклась в период ковидного карантина, стихотворения публикует в собственном блоге «Лисий след: сонеты и диссертации», посвященном новейшей отечественной литературе и другим культурным мероприятиям.
Блюз медузы
легче всего пишется
на старой веранде
когда можно смотреть
как солнце
величественно путешествует мимо
полукругом колеса по небу
задевая мизинчиком створки приспущенных жалюзи
иррационально
кажется все ещё впереди
до меня не дотягивается
что сводит с ума в городе
мотив потерянной головы
мотив отрубленной головы
вздернутая опущенная расплющенная голова
мои мигрени мои права
мое и не только мое
одиночество
все гораздо гораздо проще
такая усадебная
деревенская
бунинская
дачная проза
старая слива
старая вишня
дикие вяхири шебаршатся на крыше
дальние вздохи прелой листвы
октябрьские пирожки с тыквой
мы переходим или не переходим на ты
солнце скатывается с высоты
поближе к закату
подсовывая мне в мерзнущие пальцы
перо
рифму
планшет без стилуса —
примиряющую силу верлибра
***
Зверушка. Амеба. Головоногий моллюск. Медуза.
Со дна меня через раскрытые шлюзы
всплывает допотопное мореобразное —
странными шевелящимися щупальцами
тянется к прекрасному,
через толщу сознания, взрезая узы,
забывая, что все напрасно,
бесстрашно
подставляя волнам, течениям и простору
слабенькое смешное тельце
(просто вздохнуть, всего лишь погреться),
наполненное до упора,
до готового сорваться с кончика плавника слова,
которого не выговорить губам
(особенно если их нет).
Хорошо Афродитой выходить из пены к людским берегам.
Даже Русалочкой приравнять язычок и хвост к ногам…
Как не завидовать маленькому моллюску человечьим шагам
навстречу!
Самой возможности человечьей речи.
Острым краем прободая навылет,
немое слово
растекается кружком по воде,
возвращаясь в пустое подсознательное нигде.
Море успокоительно плещется.
Медуза, подобравшись покрепче,
заходит на новый виток,
веря, что росток, листок, лепесток —
ее никому не нужный лепет —
хотя бы через пятьсот столетий
все-таки разомкнёт ей уста.
Слова — они ведь что-то вроде моста
изнутри наружу,
кому-то в душу, в самые уши —
эволюционный механизм из пучины на сушу.
***
Когда Онегин живописует Татьяне в аллее,
мол, «я вас люблю любовью брата,
а, может быть,
еще нежней»,
он это Гамлета косплеит?
Случайное совпадение?
Два часа литургии,
чтобы ты всееееех простила.
Чтобы воочию вообразила,
как тебя, такую распрекрасную Офелию, белокурую нимфу,
представляют себе другие.
Ну давай, валяй, посмотри на себя чужими
глазами,
прослушай со стороны
все твои чертовы эмоциональные срывы,
нанизанные
плачущими альтами
без намёка на перерывы,
на стоп, на выдох, на примирительный жест,
льются за куплетом куплет —
пока Бог из обратной Своей перспективы
стремится подлатать в тебе дыры,
не взирая на лица,
не делая различий
между означаемым и означающим —
обижаемым и обижающим,
поскольку они технически
находятся внутри одного и того же события.
Что изменилось бы,
переплыви Офелия
ту самую речку?
Во оставление грехов и в жизнь вечную —
можно ли войти, не оглядываясь?
Так-таки не вспоминая о… Гамлете?
Нет, наоборот — всё умоляя за Гамлета?
Если переплетены с кем-то намертво
даже не трагедией — мелодрамою,
то логичней выбрать динамику,
отталкивающуюся от отчаяния.
…а вот если бы вдруг простила Онегину
милая идеальная прекрасная Танечка?…
***
Отмаливать чужой грех
проще, чем собственный.
Это для умерших
греха уже нет,
а только море под звездами,
только белизна да луна.
И успокоительность сознавания:
уже поздно.
Не в плане полуночи,
а — сожалеть, метаться, просить о помощи.
(как просить? …как говорить, если нет больше губ и голоса?!)
…делаю, чего не должно…
эх, душу бы положить за кого другого:
преступника, конечно, а не святого.
А после — отчаянно манипулировать!
Нет, охрипшей на холоде торговкой
выкупить, выкричать, выплакать наконец
тебе и себе свободу.
Насвистывая барочный мотивчик
Аппендицит, бронхит,
радикулит:
ты просто умер уже,
если ничего не болит.
Потроха, требуха,
труха
эпидермиса, волос и костей
(эй, поживей, потей, не болей!) —
песочек сыпется из щелей.
Узнаешь ли ты себя в земле?
Когда червячок закопошится в скуле?
А язычок,
а округлый целлюлитный бочок
съест не волчок-дурачок —
всего лишь безымянный жучок,
про которого не вспомнят в сказке.
Нечестно!
Ведь именно его глазки
последними видят тело,
и именно его ласки
(поблагодарите маэстро!)
доведут до предела:
до праха,
до глины, чернозема
и злака,
до того, как воспоёт, наконец, оркестр:
подъём,
вечно живая душа!
Отряхни пепел, насекомых,
прегрешения — как ты без них хороша!
Идём
совершать
чудеса.
А пока ты ещё человек,
строишь гроб — не ковчег,
повторяешь как оберег,
не размыкая от страха век:
я не трушу!
Смолоду береги не себя — душу.
Не убий, не кради, не прелюбодействуй, не лжесвидетельствуй —
это отчаянно бьется сердце.
Тук.
Тук.
Когда-нибудь выключат звук.
И ты наконец проснёшься наружу.
***
случайно, не нарочно, от невнимательности
к инструкции по применению,
от банального неумения
совмещать без нажима мудреные закорючки пазла,
от слепого подчинения привходящим обстоятельствам,
в том числе в виде и образе змея —
лирические герой с героиней
(оба, разумеется, клинические психи —
в смысле, совершенно неординарные личности)
играючи ломают друг друга,
разбирают на строчные литеры,
разбивают как стекла — на мелкие глиняные осколки,
что оказывается подозрительно просто
(когда-то мы были формой,
заготовкой необОженного фарфора
на Божьем гончарном круге,
нас лепили,
чтоб мы любили —
чтобы вылепились,
вылупились,
наполнились,
а мы, разумеется, все испортили)
Терпеливо совмещая разрозненное,
Бог вспоминает искусство кинцуги*:
водит кисточкой с позолотой,
складывает обратно обнаженные остовы,
реставрирует одиноких и брошенных
(потому что жалко же глупых, все же хорошие).
Иногда такое называется терапией.
(Обходится недёшево).
Иногда простенько:
лаской.
Правильнее — Пасхой.
20.04.2025, Пасха
*Кинцуги — японская техника реставрации керамики, при которой используется сок лакового дерева, смешанный с золотой, серебряной, платиновой краской, не маскирующий, а подчеркивающий линии скола, износа изделия. В результате предмет искусства сохраняет историю своей поломки и восстановления, а с философской точки зрения трещины свидетельствуют не об уничтожении предмета, но о его новом рождении / возрождении.
***
липовый цвет плывет надо мной
над неспешно гудящей рекой
над промокшей Москвой
липовый запах обхватывает меня
такой твой, такой наш запах
выхватывает меня
из-под воды
орды, безвоздушной среды
из небытия
в моих легких, в трахеях, в горле
на кончике языка —
медом текут слова
ароматом горят слова
едва-едва
удерживаясь на кромке
липовый кокон укрывает словно ребёнка
долго ли коротко ли
липы защитной пленкой
не опускают свои ручонки
не отпускают мои ручонки
твои ручонки
определённо
из обреченных превращают нас в…
рифма, похоже, самый главный императив
нет ничего, кроме лип
дождик шумит на мотив
Купальского перезвона
***
не видна не слышна не ощутима не осязаема
растет грибница в лесном карманчике
из подземелья чтобы выглянуть засветло
выталкивает вверх шапочки-с-пальчики
золотые ключики
кормит собой слизней червяков
царевен-лягушечек
схоронясь в потаенном убежище
наблюдает лес с его птицами
зверями
хорьками барсуками лисицами
медвежатами и медведицами
с ягодами брусники черники
с кулонами ландышей и сердечками земляники
с бесконечно разросшимся человечеством
тоненькими корешочками-нитями
выплетает себе бытийность
право на существование
на опушке по теплому краю
где даже дожди — потому что июльские — согревают
где тракторами
валят — ломают — счищают
где рубят просеку
строят трассу
выворачивая наизнанку
уничтожая
она ныряет все ниже и ниже
она втягивается распластывается
но дышит
неубиваемая цепочка-матрица
прячется
съеживается
пережидает и ползет себе дальше
все ещё дремучие
живучие
леса опоясывая
клубочком сказочным катится
в параллельное пространство
Тридесятого Небесного Царства
Элегия по-женски
Мышиная нора означает, что поблизости нет гадюк.
Жаба в пруду значительно здоровее грудной.
Женщина воображает себе приют,
принца на белом коне,
прохладу в июльский зной.
Женщина наблюдает, но дорисовывает:
пейзаж, себя в пейзаже, любовь,
малиновый пирог на сметане,
шелковое белье,
аромат с тонкой ноткой пачулей,
совместную ванну,
даже немного печалей
(чтобы никто особенно не завидовал).
Выдумывать — ее ремесло,
объяснять окружающим,
что все к лучшему,
что время — магическое раскрашенное стекло,
волшебный фонарь, калейдоскоп,
что в игре солнца на витражах
нарисуется любая картина.
В осенних выжженных, опустевших полях,
на одиноком распутье,
во глубине невымышленной пучины…
Quo vadis, femina?
Лиловая расписная гадюка залегла у тропы мышиной.
Осталось меньше половины
года, а, может, и жизни.
Удержись
хотя бы на последней минуте:
перестань фантазировать.
***
…серой маленькой мышкой в норку забиться,
а не бежать впереди армии
под небом Аустерлица,
размахивая тяжёлым древком с тряпицей —
хочется
не оставаться в Москве,
разоренной,
плененной Наполеоном, —
соскочить, замолчать (не быть влюблённой) —
на Самайн,
он же Дмитровская родительская суббота,
небо отверсто,
мертвые
заглядывают в окна:
«жизнь, ребятки, жестока,
а смерть — не дрейфь,
примирительна» —
в общем, не видеть
неминуемых будущих врат
в рай ли, во ад,
где поджидают то ли враг, то ли брат…
…голенький хвостик свернуть в клубочек,
жалобно попискивать среди ночи —
о просвете, о помощи, о солнцевороте…
***
В желудке коровы
как Ионе во чреве китовом —
темненько, но уютно.
То ли трое, то ли поболее суток
то один, то второй желудки
переваривают меня дочиста.
Самка взрослая, черно-белая —
как покойно быть ею съеденной,
растворяться в сложной пищеварительной системе,
в соку и бактериях,
ни о чем не прося, не скорбя, не жалея.
Всего-то и помнить,
как из земли поднималась травою,
зелёной, бессмысленной, но живою
(после, конечно же, после
разлуки, распада, конца листопада,
сугробного белого ада).
Упав в почвы распахнутые объятья,
забраться
в коровьи молочные капли,
в будущую говядину,
в вонючку коровьей лепешки,
в сказку о Крошке Хаврошечке —
прорасти из гумуса
обратно
в звенящую тёплую плоть.
Перебороть
проклятье небытия,
нежитья,
немотствования.
Испытать на собственной особи
Божий дар преобразования,
непредставимую рассудком метаморфозу
матери-материи
на всей подведомственной Духу площади
в царство небесное,
в рай — в глину, в воду и воздух,
в Луну и звезды,
в костра на закате отблеск:
«Не все мы умрем, но все изменимся, Господи!»
…покажи мне чудо, Боже мой,
подари мне его сегодня…
Поэма происхождения
(Поэма птиц)
Запущенная словом свыше земля
начинается крутиться.
Ее глаза, слезящиеся с непривычки,
обрастают ресницами:
горные системы раздвигают моря,
дрейфующая суша причаливает и сбрасывает якоря
там, где ещё вчера
на вольном просторе вальяжно плыла
несущая трех слонов черепаха
мир ее вымышленному праху).
се более заметно круглея,
бывшее земноводное мутирует в континент Пангею
(имя «Пангея» волшебно до дрожи и судорог,
имя-оберег, имя-морок, имя сущностное —
настойчиво требует его срифмовать).
В бесформенном теле Пангеи
медленно зарождается будущие
Америки, Антарктида, Австралия,
омываемые ладонями океанов
(по новому счёту их, океанов, оказывается пять).
Пока же, дерзко презрев формальности,
цветущим лавром произрастает Лавразия,
уверяя, что все выходит спонтанно.
(Неужели не странно
огромному куску тверди получить прозвище
сказочной восточной царицы?)
Первые организмы пытаются не заблудиться
в ее обширнейшем лоне,
постепенно потесняя с трона
неживую природу с углём, нефтью и другими сокровищами…
Динозавры открывают эпоху чудовищ,
сами не замечая, как неторопливо, ощупью
мутируют в птиц.
(В темное время суток они, разумеется, ещё чудища,
взглянешь — не забудешь,
но, расправляясь ближе к полудню,
их уже по-настоящему птичьи перья и крылья
тянут и тянут ввысь
без всякого дополнительного усилья).
К моменту, когда ранние Homo,
путешествуя из Африки в Азию и Европу,
мутируют в первых людей,
они уже знают: мир движется, потому что меняется.
Мальчик становится взрослым,
перетерпев инициацию
и вернувшись из преисподней,
девочка становится женщиной,
преисполнившись любви и отчаяния,
а земля замирает в ожидании
реализации всевозможных человечьих затей…
Все наследники индоевропейцев слышали про лебедей,
которые
получаются не из гадких, как можно подумать, утят,
а из воронов,
и несут солнце к зениту, а после — вспять,
не давая земле передышки,
запрещая остановиться,
пока в подземном пространстве вороны,
одетые, как и положено гробовщикам, во все чёрное,
тащат тяжёлую
солнечную колесницу
обратно к порогу утра,
совершенно не замечая как будто,
что вестники смерти
в предрассветном свете
сами светлеют,
распускают крылья и удлиняют шеи,
снова мутируя и претворяясь в белых лебёдушек —
символов жизни, посланников дня,
походя отменя
саму идею уничтожения.
Кажется, Тот, Кто запустил некогда землю
сформулировал предельно отчётливо
и всеобъемлюще:
рождаясь и умирая,
никто навеки не исчезает.
И Пангея с Лавразией, и археоптериксы,
и причудливые иероглифы Мезоамерики,
и австралопитеки с неандертальцами —
их ДНК все ещё шевелятся в наших пальцах,
пёстрым узором натянуты мы меж пяльцами
экватора и полюсов.
И в каждом временном земном постояльце
соединяются тысячи причин и основ.
…Когда надо мною склоняется
твое лицо,
я вижу всех юношей и отцов,
всю череду поколений,
все травы, листья, растения,
соцветия цветов и плодов
вплоть до широкой улыбки просыпающейся Пангеи,
ты будешь смеяться, но даже отпечаток шагов
первочерепахи по первокосмосу…
…я слышу создающий нас Его голос…
легче всего пишется
на старой веранде
когда можно смотреть
как солнце
величественно путешествует мимо
полукругом колеса по небу
задевая мизинчиком створки приспущенных жалюзи
иррационально
кажется все ещё впереди
до меня не дотягивается
что сводит с ума в городе
мотив потерянной головы
мотив отрубленной головы
вздернутая опущенная расплющенная голова
мои мигрени мои права
мое и не только мое
одиночество
все гораздо гораздо проще
такая усадебная
деревенская
бунинская
дачная проза
старая слива
старая вишня
дикие вяхири шебаршатся на крыше
дальние вздохи прелой листвы
октябрьские пирожки с тыквой
мы переходим или не переходим на ты
солнце скатывается с высоты
поближе к закату
подсовывая мне в мерзнущие пальцы
перо
рифму
планшет без стилуса —
примиряющую силу верлибра
***
Зверушка. Амеба. Головоногий моллюск. Медуза.
Со дна меня через раскрытые шлюзы
всплывает допотопное мореобразное —
странными шевелящимися щупальцами
тянется к прекрасному,
через толщу сознания, взрезая узы,
забывая, что все напрасно,
бесстрашно
подставляя волнам, течениям и простору
слабенькое смешное тельце
(просто вздохнуть, всего лишь погреться),
наполненное до упора,
до готового сорваться с кончика плавника слова,
которого не выговорить губам
(особенно если их нет).
Хорошо Афродитой выходить из пены к людским берегам.
Даже Русалочкой приравнять язычок и хвост к ногам…
Как не завидовать маленькому моллюску человечьим шагам
навстречу!
Самой возможности человечьей речи.
Острым краем прободая навылет,
немое слово
растекается кружком по воде,
возвращаясь в пустое подсознательное нигде.
Море успокоительно плещется.
Медуза, подобравшись покрепче,
заходит на новый виток,
веря, что росток, листок, лепесток —
ее никому не нужный лепет —
хотя бы через пятьсот столетий
все-таки разомкнёт ей уста.
Слова — они ведь что-то вроде моста
изнутри наружу,
кому-то в душу, в самые уши —
эволюционный механизм из пучины на сушу.
***
Когда Онегин живописует Татьяне в аллее,
мол, «я вас люблю любовью брата,
а, может быть,
еще нежней»,
он это Гамлета косплеит?
Случайное совпадение?
Два часа литургии,
чтобы ты всееееех простила.
Чтобы воочию вообразила,
как тебя, такую распрекрасную Офелию, белокурую нимфу,
представляют себе другие.
Ну давай, валяй, посмотри на себя чужими
глазами,
прослушай со стороны
все твои чертовы эмоциональные срывы,
нанизанные
плачущими альтами
без намёка на перерывы,
на стоп, на выдох, на примирительный жест,
льются за куплетом куплет —
пока Бог из обратной Своей перспективы
стремится подлатать в тебе дыры,
не взирая на лица,
не делая различий
между означаемым и означающим —
обижаемым и обижающим,
поскольку они технически
находятся внутри одного и того же события.
Что изменилось бы,
переплыви Офелия
ту самую речку?
Во оставление грехов и в жизнь вечную —
можно ли войти, не оглядываясь?
Так-таки не вспоминая о… Гамлете?
Нет, наоборот — всё умоляя за Гамлета?
Если переплетены с кем-то намертво
даже не трагедией — мелодрамою,
то логичней выбрать динамику,
отталкивающуюся от отчаяния.
…а вот если бы вдруг простила Онегину
милая идеальная прекрасная Танечка?…
***
Отмаливать чужой грех
проще, чем собственный.
Это для умерших
греха уже нет,
а только море под звездами,
только белизна да луна.
И успокоительность сознавания:
уже поздно.
Не в плане полуночи,
а — сожалеть, метаться, просить о помощи.
(как просить? …как говорить, если нет больше губ и голоса?!)
…делаю, чего не должно…
эх, душу бы положить за кого другого:
преступника, конечно, а не святого.
А после — отчаянно манипулировать!
Нет, охрипшей на холоде торговкой
выкупить, выкричать, выплакать наконец
тебе и себе свободу.
Насвистывая барочный мотивчик
Аппендицит, бронхит,
радикулит:
ты просто умер уже,
если ничего не болит.
Потроха, требуха,
труха
эпидермиса, волос и костей
(эй, поживей, потей, не болей!) —
песочек сыпется из щелей.
Узнаешь ли ты себя в земле?
Когда червячок закопошится в скуле?
А язычок,
а округлый целлюлитный бочок
съест не волчок-дурачок —
всего лишь безымянный жучок,
про которого не вспомнят в сказке.
Нечестно!
Ведь именно его глазки
последними видят тело,
и именно его ласки
(поблагодарите маэстро!)
доведут до предела:
до праха,
до глины, чернозема
и злака,
до того, как воспоёт, наконец, оркестр:
подъём,
вечно живая душа!
Отряхни пепел, насекомых,
прегрешения — как ты без них хороша!
Идём
совершать
чудеса.
А пока ты ещё человек,
строишь гроб — не ковчег,
повторяешь как оберег,
не размыкая от страха век:
я не трушу!
Смолоду береги не себя — душу.
Не убий, не кради, не прелюбодействуй, не лжесвидетельствуй —
это отчаянно бьется сердце.
Тук.
Тук.
Когда-нибудь выключат звук.
И ты наконец проснёшься наружу.
***
случайно, не нарочно, от невнимательности
к инструкции по применению,
от банального неумения
совмещать без нажима мудреные закорючки пазла,
от слепого подчинения привходящим обстоятельствам,
в том числе в виде и образе змея —
лирические герой с героиней
(оба, разумеется, клинические психи —
в смысле, совершенно неординарные личности)
играючи ломают друг друга,
разбирают на строчные литеры,
разбивают как стекла — на мелкие глиняные осколки,
что оказывается подозрительно просто
(когда-то мы были формой,
заготовкой необОженного фарфора
на Божьем гончарном круге,
нас лепили,
чтоб мы любили —
чтобы вылепились,
вылупились,
наполнились,
а мы, разумеется, все испортили)
Терпеливо совмещая разрозненное,
Бог вспоминает искусство кинцуги*:
водит кисточкой с позолотой,
складывает обратно обнаженные остовы,
реставрирует одиноких и брошенных
(потому что жалко же глупых, все же хорошие).
Иногда такое называется терапией.
(Обходится недёшево).
Иногда простенько:
лаской.
Правильнее — Пасхой.
20.04.2025, Пасха
*Кинцуги — японская техника реставрации керамики, при которой используется сок лакового дерева, смешанный с золотой, серебряной, платиновой краской, не маскирующий, а подчеркивающий линии скола, износа изделия. В результате предмет искусства сохраняет историю своей поломки и восстановления, а с философской точки зрения трещины свидетельствуют не об уничтожении предмета, но о его новом рождении / возрождении.
***
липовый цвет плывет надо мной
над неспешно гудящей рекой
над промокшей Москвой
липовый запах обхватывает меня
такой твой, такой наш запах
выхватывает меня
из-под воды
орды, безвоздушной среды
из небытия
в моих легких, в трахеях, в горле
на кончике языка —
медом текут слова
ароматом горят слова
едва-едва
удерживаясь на кромке
липовый кокон укрывает словно ребёнка
долго ли коротко ли
липы защитной пленкой
не опускают свои ручонки
не отпускают мои ручонки
твои ручонки
определённо
из обреченных превращают нас в…
рифма, похоже, самый главный императив
нет ничего, кроме лип
дождик шумит на мотив
Купальского перезвона
***
не видна не слышна не ощутима не осязаема
растет грибница в лесном карманчике
из подземелья чтобы выглянуть засветло
выталкивает вверх шапочки-с-пальчики
золотые ключики
кормит собой слизней червяков
царевен-лягушечек
схоронясь в потаенном убежище
наблюдает лес с его птицами
зверями
хорьками барсуками лисицами
медвежатами и медведицами
с ягодами брусники черники
с кулонами ландышей и сердечками земляники
с бесконечно разросшимся человечеством
тоненькими корешочками-нитями
выплетает себе бытийность
право на существование
на опушке по теплому краю
где даже дожди — потому что июльские — согревают
где тракторами
валят — ломают — счищают
где рубят просеку
строят трассу
выворачивая наизнанку
уничтожая
она ныряет все ниже и ниже
она втягивается распластывается
но дышит
неубиваемая цепочка-матрица
прячется
съеживается
пережидает и ползет себе дальше
все ещё дремучие
живучие
леса опоясывая
клубочком сказочным катится
в параллельное пространство
Тридесятого Небесного Царства
Элегия по-женски
Мышиная нора означает, что поблизости нет гадюк.
Жаба в пруду значительно здоровее грудной.
Женщина воображает себе приют,
принца на белом коне,
прохладу в июльский зной.
Женщина наблюдает, но дорисовывает:
пейзаж, себя в пейзаже, любовь,
малиновый пирог на сметане,
шелковое белье,
аромат с тонкой ноткой пачулей,
совместную ванну,
даже немного печалей
(чтобы никто особенно не завидовал).
Выдумывать — ее ремесло,
объяснять окружающим,
что все к лучшему,
что время — магическое раскрашенное стекло,
волшебный фонарь, калейдоскоп,
что в игре солнца на витражах
нарисуется любая картина.
В осенних выжженных, опустевших полях,
на одиноком распутье,
во глубине невымышленной пучины…
Quo vadis, femina?
Лиловая расписная гадюка залегла у тропы мышиной.
Осталось меньше половины
года, а, может, и жизни.
Удержись
хотя бы на последней минуте:
перестань фантазировать.
***
…серой маленькой мышкой в норку забиться,
а не бежать впереди армии
под небом Аустерлица,
размахивая тяжёлым древком с тряпицей —
хочется
не оставаться в Москве,
разоренной,
плененной Наполеоном, —
соскочить, замолчать (не быть влюблённой) —
на Самайн,
он же Дмитровская родительская суббота,
небо отверсто,
мертвые
заглядывают в окна:
«жизнь, ребятки, жестока,
а смерть — не дрейфь,
примирительна» —
в общем, не видеть
неминуемых будущих врат
в рай ли, во ад,
где поджидают то ли враг, то ли брат…
…голенький хвостик свернуть в клубочек,
жалобно попискивать среди ночи —
о просвете, о помощи, о солнцевороте…
***
В желудке коровы
как Ионе во чреве китовом —
темненько, но уютно.
То ли трое, то ли поболее суток
то один, то второй желудки
переваривают меня дочиста.
Самка взрослая, черно-белая —
как покойно быть ею съеденной,
растворяться в сложной пищеварительной системе,
в соку и бактериях,
ни о чем не прося, не скорбя, не жалея.
Всего-то и помнить,
как из земли поднималась травою,
зелёной, бессмысленной, но живою
(после, конечно же, после
разлуки, распада, конца листопада,
сугробного белого ада).
Упав в почвы распахнутые объятья,
забраться
в коровьи молочные капли,
в будущую говядину,
в вонючку коровьей лепешки,
в сказку о Крошке Хаврошечке —
прорасти из гумуса
обратно
в звенящую тёплую плоть.
Перебороть
проклятье небытия,
нежитья,
немотствования.
Испытать на собственной особи
Божий дар преобразования,
непредставимую рассудком метаморфозу
матери-материи
на всей подведомственной Духу площади
в царство небесное,
в рай — в глину, в воду и воздух,
в Луну и звезды,
в костра на закате отблеск:
«Не все мы умрем, но все изменимся, Господи!»
…покажи мне чудо, Боже мой,
подари мне его сегодня…
Поэма происхождения
(Поэма птиц)
Запущенная словом свыше земля
начинается крутиться.
Ее глаза, слезящиеся с непривычки,
обрастают ресницами:
горные системы раздвигают моря,
дрейфующая суша причаливает и сбрасывает якоря
там, где ещё вчера
на вольном просторе вальяжно плыла
несущая трех слонов черепаха
мир ее вымышленному праху).
се более заметно круглея,
бывшее земноводное мутирует в континент Пангею
(имя «Пангея» волшебно до дрожи и судорог,
имя-оберег, имя-морок, имя сущностное —
настойчиво требует его срифмовать).
В бесформенном теле Пангеи
медленно зарождается будущие
Америки, Антарктида, Австралия,
омываемые ладонями океанов
(по новому счёту их, океанов, оказывается пять).
Пока же, дерзко презрев формальности,
цветущим лавром произрастает Лавразия,
уверяя, что все выходит спонтанно.
(Неужели не странно
огромному куску тверди получить прозвище
сказочной восточной царицы?)
Первые организмы пытаются не заблудиться
в ее обширнейшем лоне,
постепенно потесняя с трона
неживую природу с углём, нефтью и другими сокровищами…
Динозавры открывают эпоху чудовищ,
сами не замечая, как неторопливо, ощупью
мутируют в птиц.
(В темное время суток они, разумеется, ещё чудища,
взглянешь — не забудешь,
но, расправляясь ближе к полудню,
их уже по-настоящему птичьи перья и крылья
тянут и тянут ввысь
без всякого дополнительного усилья).
К моменту, когда ранние Homo,
путешествуя из Африки в Азию и Европу,
мутируют в первых людей,
они уже знают: мир движется, потому что меняется.
Мальчик становится взрослым,
перетерпев инициацию
и вернувшись из преисподней,
девочка становится женщиной,
преисполнившись любви и отчаяния,
а земля замирает в ожидании
реализации всевозможных человечьих затей…
Все наследники индоевропейцев слышали про лебедей,
которые
получаются не из гадких, как можно подумать, утят,
а из воронов,
и несут солнце к зениту, а после — вспять,
не давая земле передышки,
запрещая остановиться,
пока в подземном пространстве вороны,
одетые, как и положено гробовщикам, во все чёрное,
тащат тяжёлую
солнечную колесницу
обратно к порогу утра,
совершенно не замечая как будто,
что вестники смерти
в предрассветном свете
сами светлеют,
распускают крылья и удлиняют шеи,
снова мутируя и претворяясь в белых лебёдушек —
символов жизни, посланников дня,
походя отменя
саму идею уничтожения.
Кажется, Тот, Кто запустил некогда землю
сформулировал предельно отчётливо
и всеобъемлюще:
рождаясь и умирая,
никто навеки не исчезает.
И Пангея с Лавразией, и археоптериксы,
и причудливые иероглифы Мезоамерики,
и австралопитеки с неандертальцами —
их ДНК все ещё шевелятся в наших пальцах,
пёстрым узором натянуты мы меж пяльцами
экватора и полюсов.
И в каждом временном земном постояльце
соединяются тысячи причин и основ.
…Когда надо мною склоняется
твое лицо,
я вижу всех юношей и отцов,
всю череду поколений,
все травы, листья, растения,
соцветия цветов и плодов
вплоть до широкой улыбки просыпающейся Пангеи,
ты будешь смеяться, но даже отпечаток шагов
первочерепахи по первокосмосу…
…я слышу создающий нас Его голос…