*** Если б я могла подарить тебе голос, о, Томас, серебряный голос, с каплями карбункула-граната, пахнущий нардом, пахнущий миррой - голос Волшебного мира, голос, стелющийся туманом - но я могу подарить лишь рану: никогда не сойдутся края - это я.
Если б я могла подарить тебе силу, о, Томас, - право железной рукой за горло брать действительность непокорную, как простынку, встряхивать небосвод, и течение вод поворачивать вспять, и сиять. Силу, схожую с сотней радуг - но я даю лишь уменье вставать и падать, вставать и падать.
Я даю лишь правду, мой Томас, потому что сила и голос, золото и волшебство - в смертном мире станут листвой, лаковым желудем, ягодами, каштаном, и только рана, мой Томас, только правда и рана на любой стороне, на твоей и моей, остаются собой.
***
Я зажигаю свечу для тех, кто не может сам: Для бесчисленных духов, танцующих по лесам, для детей, которым постель - дрейфующий плот, и на том плоту они движутся в темноте, и слушают, слушают темноту. Для русалок и для ундин, что живут на причале и у моста; для старух, у которых в груди что-то рвётся, и до выключателя не достать; для того, кто бескрыл и слеп, словно почва, но вспыхнул и полетел; кто не выйдет к шоссе и ЛЭП, потому, что метель, метель. Для того, кого караулит смерть, встала в горле, в висках стучит; И для ночи - чтоб ей себя разглядеть, в темноте себя различить.
***
Серая муть. Раны к утру сходят с ума. Не оставаться бы одному в Чёрный Самайн. Только теперь сколько гостей не собери - слышишь лишь выстрел, и в пустоте сдавленный крик. Старой тропы тонкая нить, ветер в лицо. С третьей попытки похоронить всех мертвецов Виски и чай, угли костра, сколотый лёд - С пятой попытки пересобрать сердце своё. Не выбирал. Не убегал. Принял, как есть. Что теперь вместо песни внутри - тоже протез? Время течёт, солнце печёт, март или май - Не уходи, стой за плечом, Чёрный Самайн. Станет однажды легче чуть-чуть, свет обожжет - Горло тебе перехвачу узким ножом.
***
В старые времена, если пропадала собака, дочка, жена, полагалось дождаться Самайна, заступить дорогу сидскому королю: возвращай то, что я люблю! Верни мою женщину с волосами цвета осенних листьев, верни мне собаку в зелёном ошейнике, моему послушную зову! ...И король наклонялся в седле, сам себе небеса и истина, и казалось, что это смерть твоя, и глаза у неё бирюзовы. А потом понимал, отражаясь в них бесконечно маленькой точкой - он Самайн и Дорога, и чтит свои же законы. И он отдавал тебе твою Дженни, и твою запалённую гончую, полубезумную от усталости, от дикого фейского гона. И вы расставались почти друзьями - если можно дружить с ветрами. И ты всё равно запирал ворота, когда они проносились Но что делать мне? У меня ничего не украли, мне просто не выдали этой нездешней силы! И разве я вправе искать, где условная трасса перетекает в хорошо утоптанную конями, ледяную и ветреную дорогу, и стоять на этом ветру перед разъярёнными седоками, с арфой в руках, самодельной, маленькой и убогой? Говорить: верни мне меня, король, потому что сказки меня сломали - сказки, что ты внушаешь горам и деревьям, снегам и дюнам, Я прорастаю ими, мне этого серого мира мало. дай мне коня, король, дай колдовские звёздные струны! Там, где двоится трасса, где справа асфальт, а слева позёмка по тропе ледяной ползёт, по цветам, голубым и синим, там стою я, сжимая арфу, словно закутанного ребёнка. Скоро стемнеет. Скоро поедут сиды.
***
Ничего не закончилось. Наливается алым боярышник, просыпаются те, кто всегда просыпаются осенью: Сероглазые женщины со стрекозиными крыльями, остроклювая боль, тонконогие тихие сумерки.
Загудели Холмы - это гончие просятся с повода, это свежая кровь за зелёными листьями прячется, это ты - потому что ничто не закончилось. Я пою о тебе, и раскачиваюсь, раскачиваюсь.
Ничего не закончилось. Я-то, наивная, чаяла: Нас оставили быть, предсказуемо, тихо и буднично. Это кони туманные движутся в гомоне уличном, видишь? Кони Холмов мимо дома, аптеки и булочной, и никто, кроме нас - представляешь? - не замечает их.
***
А когда окажешься там, на другой стороне реки, В этом железном гуле и чёрном дыме, Ты не пей их воду, не ешь их яблоки, А самое главное - не притворяйся ими. Не поддавайся ни слабости их, ни милости, Не примеряй их радости и потери. Помни: ты по-любому сумеешь вырваться, Ты по-любому вернешься на этот берег. Пой по дворам, и на взморье, где воздух йодистый, В Калининградской заброшке, на Красной Пресне, Те, кто себя позабыл, и никак не вспомнится, Будут идти, как слепые, на эти песни: Эльфы-айтишники, канатоходцы, странники- в узкую щель между солнечными лучами, и ни один не оглянется, не останется на берегу печали. ... Если ты смел - кто отвагой с тобой поделится? Если ты дверь - кто откроет тебе дорогу? Будешь, полувладычица, полупленница, Мир этот переиначивать понемногу. В полночь Самайна, когда истончится явное, В щель между тем, что было, и тем, что станет, Я тебе брошу хрустальные наши яблоки, Прямо на ветке с серебряными цветами.
***
Кто-то находит детей в капусте, кто-то срывает с ветки: висят себе в колыбельках, и улыбаются ветру. После приносят домой - румяных, пахнущих яблоками и цветами. они становятся славными людьми, когда вырастают. Я собираю рюкзак: вода, охотничий нож и берцы, и ухожу в темноту, в самое чёрное ее сердце. Там шевелятся щупальца, корни протягиваются под ноги, не разберешь дороги, да там и нет никакой дороги. Там столько боли, что можно использовать ее, как спички: чиркаешь, и становится сначала страшно, потом привычно, и пройдя железные горы, прорубившись в стальную чашу, из багровой воды достаю я маленьких и кричащих. Заворачиваю плащом, приношу назад, в тишину и солнце. Долго смотрю, как вода смывает красное, льется, льется. Дети как дети, каждому - время, судьба и имя. Они даже пахнут яблоками, как и положено, но - другими.
***
Если мусорить на стоянках, оставлять пластиковые бутылки, – да и стеклянные бутылки, их тоже лучше не оставлять, – упаковки из-под доширака, целлофановые пакеты с надписью батон молодежный, в общем, если вести себя неподобающе, приходить без уважения - может произойти неприятность. Большая сосна завалит единственную тропу. Под палаткой окажется муравейник – вечером не было, а на утро как-то переместился. Ну, погода, понятно - ливень, град, снегопад, молния бьет прямо в палатку, и ты выскакиваешь в одних штанах, да и те, кажется, обгорели. Поэтому многие люди забирают мусор из леса, не ленятся нести его - иногда на значительные расстояния. А есть и такие, что подражая верованиям местных аборигенов, оставляют в лесу так называемые “подношения”: бутерброд с колбасой, яйца вкрутую, а на мох выливают водку - не всю бутылку, конечно, - пиво, даже глинтвейн. И приходит Хийси, столетний Хийси. Нюхает алюминиевую кружку, ощущает себя человеком. И лакает пряное, теплое, золотое раздвоенным языком. Не было виночерпия на моем пиру, говорит Хийси, а я все-таки не пень на юру — лесной царь, или как у там у них, в городах, говорят о таких, как мы? Так что этот человек вполне подойдет: вежливый, обходительный, наивный, любит природу. Ну, чего-чего, а природы он здесь насмотрится. Охота, опять же, рыбалка. От себя оторву, а гостя уважу. Не люблю собак, но тут сделаю исключение: он ведь не искал работу, я сам предложил эту должность. Слово-то какое труднопроизносимое - глинт-вейн. Пусть будет лесное вино - кинем туда хвою и пару шишек, и будем гордиться оригинальным рецептом. Извини, друг, что полынья - больше не было правдоподобного, безопасного способа сделать тебя бессмертным.