***
Если б я могла подарить тебе голос, о, Томас,
серебряный голос, с каплями карбункула-граната,
пахнущий нардом, пахнущий миррой -
голос Волшебного мира,
голос, стелющийся туманом -
но я могу подарить лишь рану:
никогда не сойдутся края -
это я.
Если б я могла подарить тебе силу, о, Томас, -
право железной рукой за горло
брать действительность непокорную,
как простынку, встряхивать небосвод,
и течение вод поворачивать вспять, и сиять.
Силу, схожую с сотней радуг -
но я даю лишь уменье вставать и падать,
вставать и падать.
Я даю лишь правду, мой Томас,
потому что сила и голос,
золото и волшебство - в смертном мире станут листвой,
лаковым желудем, ягодами, каштаном,
и только рана, мой Томас,
только правда и рана
на любой стороне,
на твоей и моей,
остаются собой.
***
Я зажигаю свечу для тех, кто не может сам:
Для бесчисленных духов, танцующих по лесам,
для детей, которым постель -
дрейфующий плот, и на том плоту
они движутся в темноте,
и слушают, слушают темноту.
Для русалок и для ундин, что живут на причале и у моста;
для старух, у которых в груди
что-то рвётся, и до выключателя не достать;
для того, кто бескрыл и слеп,
словно почва, но вспыхнул и полетел;
кто не выйдет к шоссе и ЛЭП,
потому, что метель, метель.
Для того, кого караулит смерть,
встала в горле, в висках стучит;
И для ночи - чтоб ей себя разглядеть,
в темноте себя различить.
***
Серая муть. Раны к утру сходят с ума.
Не оставаться бы одному в Чёрный Самайн.
Только теперь сколько гостей не собери -
слышишь лишь выстрел, и в пустоте сдавленный крик.
Старой тропы тонкая нить, ветер в лицо.
С третьей попытки похоронить всех мертвецов
Виски и чай, угли костра, сколотый лёд -
С пятой попытки пересобрать сердце своё.
Не выбирал. Не убегал. Принял, как есть.
Что теперь вместо песни внутри - тоже протез?
Время течёт, солнце печёт, март или май -
Не уходи, стой за плечом, Чёрный Самайн.
Станет однажды легче чуть-чуть, свет обожжет -
Горло тебе перехвачу узким ножом.
***
В старые времена,
если пропадала собака, дочка, жена,
полагалось дождаться Самайна, заступить дорогу сидскому королю:
возвращай то, что я люблю!
Верни мою женщину с волосами цвета осенних листьев,
верни мне собаку в зелёном ошейнике, моему послушную зову!
...И король наклонялся в седле, сам себе небеса и истина,
и казалось, что это смерть твоя, и глаза у неё бирюзовы.
А потом понимал, отражаясь в них бесконечно маленькой точкой -
он Самайн и Дорога, и чтит свои же законы.
И он отдавал тебе твою Дженни, и твою запалённую гончую,
полубезумную от усталости, от дикого фейского гона.
И вы расставались почти друзьями - если можно дружить с ветрами.
И ты всё равно запирал ворота, когда они проносились
Но что делать мне? У меня ничего не украли,
мне просто не выдали этой нездешней силы!
И разве я вправе искать, где условная трасса перетекает
в хорошо утоптанную конями, ледяную и ветреную дорогу,
и стоять на этом ветру перед разъярёнными седоками,
с арфой в руках, самодельной, маленькой и убогой?
Говорить: верни мне меня, король, потому что сказки меня сломали -
сказки, что ты внушаешь горам и деревьям, снегам и дюнам,
Я прорастаю ими, мне этого серого мира мало.
дай мне коня, король, дай колдовские звёздные струны!
Там, где двоится трасса, где справа асфальт, а слева позёмка
по тропе ледяной ползёт, по цветам, голубым и синим,
там стою я, сжимая арфу, словно закутанного ребёнка.
Скоро стемнеет. Скоро поедут сиды.
***
Ничего не закончилось.
Наливается алым боярышник,
просыпаются те, кто всегда просыпаются осенью:
Сероглазые женщины со стрекозиными крыльями,
остроклювая боль, тонконогие тихие сумерки.
Загудели Холмы -
это гончие просятся с повода,
это свежая кровь за зелёными листьями прячется,
это ты - потому что ничто не закончилось.
Я пою о тебе, и раскачиваюсь, раскачиваюсь.
Ничего не закончилось.
Я-то, наивная, чаяла:
Нас оставили быть, предсказуемо, тихо и буднично.
Это кони туманные движутся в гомоне уличном,
видишь? Кони Холмов мимо дома, аптеки и булочной,
и никто, кроме нас - представляешь? - не замечает их.
***
А когда окажешься там, на другой стороне реки,
В этом железном гуле и чёрном дыме,
Ты не пей их воду, не ешь их яблоки,
А самое главное - не притворяйся ими.
Не поддавайся ни слабости их, ни милости,
Не примеряй их радости и потери.
Помни: ты по-любому сумеешь вырваться,
Ты по-любому вернешься на этот берег.
Пой по дворам, и на взморье, где воздух йодистый,
В Калининградской заброшке, на Красной Пресне,
Те, кто себя позабыл, и никак не вспомнится,
Будут идти, как слепые, на эти песни:
Эльфы-айтишники, канатоходцы, странники-
в узкую щель между солнечными лучами,
и ни один не оглянется, не останется
на берегу печали.
... Если ты смел - кто отвагой с тобой поделится?
Если ты дверь - кто откроет тебе дорогу?
Будешь, полувладычица, полупленница,
Мир этот переиначивать понемногу.
В полночь Самайна, когда истончится явное,
В щель между тем, что было, и тем, что станет,
Я тебе брошу хрустальные наши яблоки,
Прямо на ветке с серебряными цветами.
***
Кто-то находит детей в капусте, кто-то срывает с ветки:
висят себе в колыбельках, и улыбаются ветру.
После приносят домой - румяных, пахнущих яблоками и цветами.
они становятся славными людьми, когда вырастают.
Я собираю рюкзак: вода, охотничий нож и берцы,
и ухожу в темноту, в самое чёрное ее сердце.
Там шевелятся щупальца, корни протягиваются под ноги,
не разберешь дороги, да там и нет никакой дороги.
Там столько боли, что можно использовать ее, как спички:
чиркаешь, и становится сначала страшно, потом привычно,
и пройдя железные горы, прорубившись в стальную чашу,
из багровой воды достаю я маленьких и кричащих.
Заворачиваю плащом, приношу назад, в тишину и солнце.
Долго смотрю, как вода смывает красное, льется, льется.
Дети как дети, каждому - время, судьба и имя.
Они даже пахнут яблоками, как и положено, но - другими.
***
Если мусорить на стоянках,
оставлять пластиковые бутылки, –
да и стеклянные бутылки,
их тоже лучше не оставлять, –
упаковки из-под доширака,
целлофановые пакеты с надписью
батон молодежный,
в общем, если вести себя неподобающе,
приходить без уважения -
может произойти неприятность.
Большая сосна завалит единственную тропу.
Под палаткой окажется муравейник –
вечером не было,
а на утро как-то переместился.
Ну, погода, понятно - ливень, град, снегопад,
молния бьет прямо в палатку,
и ты выскакиваешь в одних штанах,
да и те, кажется, обгорели.
Поэтому многие люди
забирают мусор из леса,
не ленятся нести его -
иногда на значительные расстояния.
А есть и такие, что подражая
верованиям местных аборигенов,
оставляют в лесу так называемые “подношения”:
бутерброд с колбасой, яйца вкрутую,
а на мох выливают водку -
не всю бутылку, конечно, -
пиво, даже глинтвейн.
И приходит Хийси, столетний Хийси.
Нюхает алюминиевую кружку,
ощущает себя человеком.
И лакает пряное, теплое, золотое
раздвоенным языком.
Не было виночерпия на моем пиру,
говорит Хийси,
а я все-таки не пень на юру —
лесной царь,
или как у там у них, в городах,
говорят о таких, как мы?
Так что этот человек вполне подойдет:
вежливый, обходительный, наивный,
любит природу.
Ну, чего-чего, а природы он здесь насмотрится.
Охота, опять же, рыбалка.
От себя оторву, а гостя уважу.
Не люблю собак, но тут сделаю исключение:
он ведь не искал работу,
я сам предложил эту должность.
Слово-то какое труднопроизносимое - глинт-вейн.
Пусть будет лесное вино -
кинем туда хвою и пару шишек,
и будем гордиться оригинальным рецептом.
Извини, друг, что полынья -
больше не было правдоподобного,
безопасного способа
сделать тебя бессмертным.
Если б я могла подарить тебе голос, о, Томас,
серебряный голос, с каплями карбункула-граната,
пахнущий нардом, пахнущий миррой -
голос Волшебного мира,
голос, стелющийся туманом -
но я могу подарить лишь рану:
никогда не сойдутся края -
это я.
Если б я могла подарить тебе силу, о, Томас, -
право железной рукой за горло
брать действительность непокорную,
как простынку, встряхивать небосвод,
и течение вод поворачивать вспять, и сиять.
Силу, схожую с сотней радуг -
но я даю лишь уменье вставать и падать,
вставать и падать.
Я даю лишь правду, мой Томас,
потому что сила и голос,
золото и волшебство - в смертном мире станут листвой,
лаковым желудем, ягодами, каштаном,
и только рана, мой Томас,
только правда и рана
на любой стороне,
на твоей и моей,
остаются собой.
***
Я зажигаю свечу для тех, кто не может сам:
Для бесчисленных духов, танцующих по лесам,
для детей, которым постель -
дрейфующий плот, и на том плоту
они движутся в темноте,
и слушают, слушают темноту.
Для русалок и для ундин, что живут на причале и у моста;
для старух, у которых в груди
что-то рвётся, и до выключателя не достать;
для того, кто бескрыл и слеп,
словно почва, но вспыхнул и полетел;
кто не выйдет к шоссе и ЛЭП,
потому, что метель, метель.
Для того, кого караулит смерть,
встала в горле, в висках стучит;
И для ночи - чтоб ей себя разглядеть,
в темноте себя различить.
***
Серая муть. Раны к утру сходят с ума.
Не оставаться бы одному в Чёрный Самайн.
Только теперь сколько гостей не собери -
слышишь лишь выстрел, и в пустоте сдавленный крик.
Старой тропы тонкая нить, ветер в лицо.
С третьей попытки похоронить всех мертвецов
Виски и чай, угли костра, сколотый лёд -
С пятой попытки пересобрать сердце своё.
Не выбирал. Не убегал. Принял, как есть.
Что теперь вместо песни внутри - тоже протез?
Время течёт, солнце печёт, март или май -
Не уходи, стой за плечом, Чёрный Самайн.
Станет однажды легче чуть-чуть, свет обожжет -
Горло тебе перехвачу узким ножом.
***
В старые времена,
если пропадала собака, дочка, жена,
полагалось дождаться Самайна, заступить дорогу сидскому королю:
возвращай то, что я люблю!
Верни мою женщину с волосами цвета осенних листьев,
верни мне собаку в зелёном ошейнике, моему послушную зову!
...И король наклонялся в седле, сам себе небеса и истина,
и казалось, что это смерть твоя, и глаза у неё бирюзовы.
А потом понимал, отражаясь в них бесконечно маленькой точкой -
он Самайн и Дорога, и чтит свои же законы.
И он отдавал тебе твою Дженни, и твою запалённую гончую,
полубезумную от усталости, от дикого фейского гона.
И вы расставались почти друзьями - если можно дружить с ветрами.
И ты всё равно запирал ворота, когда они проносились
Но что делать мне? У меня ничего не украли,
мне просто не выдали этой нездешней силы!
И разве я вправе искать, где условная трасса перетекает
в хорошо утоптанную конями, ледяную и ветреную дорогу,
и стоять на этом ветру перед разъярёнными седоками,
с арфой в руках, самодельной, маленькой и убогой?
Говорить: верни мне меня, король, потому что сказки меня сломали -
сказки, что ты внушаешь горам и деревьям, снегам и дюнам,
Я прорастаю ими, мне этого серого мира мало.
дай мне коня, король, дай колдовские звёздные струны!
Там, где двоится трасса, где справа асфальт, а слева позёмка
по тропе ледяной ползёт, по цветам, голубым и синим,
там стою я, сжимая арфу, словно закутанного ребёнка.
Скоро стемнеет. Скоро поедут сиды.
***
Ничего не закончилось.
Наливается алым боярышник,
просыпаются те, кто всегда просыпаются осенью:
Сероглазые женщины со стрекозиными крыльями,
остроклювая боль, тонконогие тихие сумерки.
Загудели Холмы -
это гончие просятся с повода,
это свежая кровь за зелёными листьями прячется,
это ты - потому что ничто не закончилось.
Я пою о тебе, и раскачиваюсь, раскачиваюсь.
Ничего не закончилось.
Я-то, наивная, чаяла:
Нас оставили быть, предсказуемо, тихо и буднично.
Это кони туманные движутся в гомоне уличном,
видишь? Кони Холмов мимо дома, аптеки и булочной,
и никто, кроме нас - представляешь? - не замечает их.
***
А когда окажешься там, на другой стороне реки,
В этом железном гуле и чёрном дыме,
Ты не пей их воду, не ешь их яблоки,
А самое главное - не притворяйся ими.
Не поддавайся ни слабости их, ни милости,
Не примеряй их радости и потери.
Помни: ты по-любому сумеешь вырваться,
Ты по-любому вернешься на этот берег.
Пой по дворам, и на взморье, где воздух йодистый,
В Калининградской заброшке, на Красной Пресне,
Те, кто себя позабыл, и никак не вспомнится,
Будут идти, как слепые, на эти песни:
Эльфы-айтишники, канатоходцы, странники-
в узкую щель между солнечными лучами,
и ни один не оглянется, не останется
на берегу печали.
... Если ты смел - кто отвагой с тобой поделится?
Если ты дверь - кто откроет тебе дорогу?
Будешь, полувладычица, полупленница,
Мир этот переиначивать понемногу.
В полночь Самайна, когда истончится явное,
В щель между тем, что было, и тем, что станет,
Я тебе брошу хрустальные наши яблоки,
Прямо на ветке с серебряными цветами.
***
Кто-то находит детей в капусте, кто-то срывает с ветки:
висят себе в колыбельках, и улыбаются ветру.
После приносят домой - румяных, пахнущих яблоками и цветами.
они становятся славными людьми, когда вырастают.
Я собираю рюкзак: вода, охотничий нож и берцы,
и ухожу в темноту, в самое чёрное ее сердце.
Там шевелятся щупальца, корни протягиваются под ноги,
не разберешь дороги, да там и нет никакой дороги.
Там столько боли, что можно использовать ее, как спички:
чиркаешь, и становится сначала страшно, потом привычно,
и пройдя железные горы, прорубившись в стальную чашу,
из багровой воды достаю я маленьких и кричащих.
Заворачиваю плащом, приношу назад, в тишину и солнце.
Долго смотрю, как вода смывает красное, льется, льется.
Дети как дети, каждому - время, судьба и имя.
Они даже пахнут яблоками, как и положено, но - другими.
***
Если мусорить на стоянках,
оставлять пластиковые бутылки, –
да и стеклянные бутылки,
их тоже лучше не оставлять, –
упаковки из-под доширака,
целлофановые пакеты с надписью
батон молодежный,
в общем, если вести себя неподобающе,
приходить без уважения -
может произойти неприятность.
Большая сосна завалит единственную тропу.
Под палаткой окажется муравейник –
вечером не было,
а на утро как-то переместился.
Ну, погода, понятно - ливень, град, снегопад,
молния бьет прямо в палатку,
и ты выскакиваешь в одних штанах,
да и те, кажется, обгорели.
Поэтому многие люди
забирают мусор из леса,
не ленятся нести его -
иногда на значительные расстояния.
А есть и такие, что подражая
верованиям местных аборигенов,
оставляют в лесу так называемые “подношения”:
бутерброд с колбасой, яйца вкрутую,
а на мох выливают водку -
не всю бутылку, конечно, -
пиво, даже глинтвейн.
И приходит Хийси, столетний Хийси.
Нюхает алюминиевую кружку,
ощущает себя человеком.
И лакает пряное, теплое, золотое
раздвоенным языком.
Не было виночерпия на моем пиру,
говорит Хийси,
а я все-таки не пень на юру —
лесной царь,
или как у там у них, в городах,
говорят о таких, как мы?
Так что этот человек вполне подойдет:
вежливый, обходительный, наивный,
любит природу.
Ну, чего-чего, а природы он здесь насмотрится.
Охота, опять же, рыбалка.
От себя оторву, а гостя уважу.
Не люблю собак, но тут сделаю исключение:
он ведь не искал работу,
я сам предложил эту должность.
Слово-то какое труднопроизносимое - глинт-вейн.
Пусть будет лесное вино -
кинем туда хвою и пару шишек,
и будем гордиться оригинальным рецептом.
Извини, друг, что полынья -
больше не было правдоподобного,
безопасного способа
сделать тебя бессмертным.