Стефания Данилова. Сад срезанных роз

^{Ихҵәо агәилқәа рбаҳча. Владимир Занҭариа игәалашәара иазкны}

I

Но бывает, душа воспарит над Страною Души.
Но бывает, намеченных встреч устарел календарь.
Но бывает, что ручка не пишет, как ей ни пиши.
Но бывает, что слово само покидает словарь.
...Эти женщины — ряд черных свеч, и они не горят,
И острее кинжала акуд* на прощальном столе.
Черный дождь льётся в окна и двери неделю подряд,
Оставляя морщины на черной и дряхлой земле.
Словно за руки, держимся мы — понарошку, едва,
Горе всех обобщит, станем все без особых примет.
Белоснежным листом покрыта Его голова.
Спят в ней сотни стихов, никогда не увидевших свет.
Все глагольнее рифма, однокореннее слова,
Все полней опечаток, досадных ошибок они,
Эта жизнь такова, да и более никакова,
Убежит в чёрный дождь, ну а ты всё равно догони.
Но отважный бумажный кораблик не сядет на мель,
Если мы соберем все слова, что остались у нас.
И никто никогда не покинет ни этих земель,
Ни улыбки Его, ни Его удивительных глаз.
______________________________________________
^{*акуд — острая фасоль, поминальное абхазское блюдо}

II

Спой-ка, Диоскуриада,
О сокровищнице дна.
В мире этом будешь рада
Мне, пожалуй, ты одна.
Время — камни, море, ветер,
Пальмы, небо и трава.
Злое сердце крутит-вертит
Исступлённые слова.
Быть бы живу, не до жиру.
Не тебе меня беречь.
Набережной Махаджиров —
На последнюю из встреч.
Мы со скорбью ходим парой.
Нынче с нею мы родня.
Память не бывает старой,
Если жить, её храня.
Поискать в толпе глазами
И найти на стеллаже.
Дальше как-то сами, сами.
Чай, не дети вы уже.
Без отеческой подсказки
тонут в лужицах суда.
Так не скажут по-абхазски:
“Попрощались навсегда”.

III

Такое ослепительное небо,
Но и оно само ослеплено,
А мы идём под ним, пригубив немо
Солёное прозрачное вино.
Не крайней, нет — последней вереницей,
Букет к букету складывая в сад.
Не множество, но все как единица,
О, время непослушное, назад,
Где все в театре просто на спектакле,
И нет речей, и траура, и роз.
Что в золотых стенах, что в малой сакле
Печаль не сможет встать во весь свой рост.
И мы стоим и остываем оба,
Скрестив неразрешённые пути.
Но мир застыл как вкопанный у гроба,
А чёрный дождь не может не идти.

IV

Нет, мы не расстанемся боле —
Невстреченным то не дано.
Святое не может быть болью.
Так исстари заведено.
Мы — скрип заржавелых калиток,
Изнанкой упавшая высь,
И мох у корней эвкалиптов —
Зелёный, как новая жизнь.
И мы никогда не исчезнем,
Не вымрем и не пропадём
Под этим пронзительно честным
Последним на свете дождём.

V

...И в куболитры складывались граммы
На встречах, уготованных во сне.
Но как бы срисовать кардиограмму,
Что горизонт показывает мне.
Не подвергая слово заморозке,
Не раздобыть Священного Огня.
Встречая тридевятых и заморских,
Не прогоняй похожих на меня.
Им обходить причалы караулом
И путать кофе с чачей поутру.
За музыкой и набережным гулом
Я строчкой не дописанной умру.

VI

С переполненной книгами сумкой
Уезжаю в дописанный стих.
Обернётся речушкой Сухумкой
Вся вода на дорогах моих.
Вдохновенье, моргая устало,
Исчезает в ночи без следа.
И Нева подмигнёт из журналов,
Кем-нибудь привезённых сюда.
Посмотри на меня в эти волны,
В помутившиеся зеркала.
Все причалы — пустые амвоны,
Где ты вовсе меня не ждала.

VII

^{Уареи сареи}

^{иҭабуп ҳаджьоума?}

^{(Абхазская поговорка)}

И просить бы прощенья за мат из окошек таможни
Или благодарить за накормленное на убой
Вдохновенье мое, только это — и то невозможно:
Для «прости» и «спасибо» нет места меж мной и тобой.
Горы в белых туманов национальной одежде.
Мы столкнемся в твоих разрушающихся городах,
Заполошные звёзды однажды над нами забрезжат,
Но законно закат забрюзжит — ну куда ты, куда...
Забираешь чуть больше, чем право оставить имела.
Я не стану просить, чтобы это вернулось ко мне —
Ты ни разу не Зевс, да и я никакая Семела.
Русский призрак, бродящий у серых причальных камней.
Моя Родина так велика, что совсем не ревнива
Ни к талонам посадочным, ни даже к циклу стихов.
И уносит меня самолет в золотистые нивы
И другие клише, и в прощение этих грехов.
Осознаю позднее, сколь несказанно богата.
Драмтеатр снов Апсны приберег мне занятную роль:
Только стихотворениям, не нарушая адата,
Глубоко наплевать на любой приграничный контроль.

VIII

Позови меня вновь не к месту и не ко времени,
Расстели под шагами Дзидзария и Когония,
Пригласи хоть на чаячий крик, хоть на чай с вареньем,
Чтобы я не успела превратиться ещё в кого-нибудь.
Как сквозь бронзовые ресницы на море — Шинкуба,
Так на улицу Марра будет глядеть Зантариа.
Помани ты меня глубинками, не вершинками.
Помяни мою нелюбовь к простоте сценария.
Обними меня словом набережным и бережным,
Обнаружь для себя родное в нездешнем имени.
А проклясть или благословить — это лишь тебе решать,
Ненавидь и люби.
Главное, позови меня.

IX

^{Семье Сарецян}

^{с благодарностью}

Семерджиева встретит, будто бы детства двор.
Шноракалутюн* — улыбающейся Гоар,
Артавазду, в шкафу хранящему до сих пор
Рассыпающихся изданий Господень дар.
Не в амшенской семье сам-третей куковать с бедой.
Поведу не потерям, а памятным вехам счёт.
С «изабеллой» шипучей и нефтяной водой
Эта кровь по артериям строк моих потечёт.
Помутненного взгляда фары не ослепят.
Забродившее сердце надолго не увезу.
Завернувшись в сухумскую ночь с головы до пят,
Полечу на огонь вечной музыки там, внизу.

________________
*спасибо (арм.)

X

^{"Не пускай меня, Господи, в этот сад"}

^{Екатерина Селюнина}

Не знакомство, а узнавание: тем сложней.
Обрывается век, выхолащивается знак.
Что сказать сестре, троим дочерям, жене?
У кого не болит, тому это лучше знать.
Самолёт над землёй лоскутной кружит-кружит,
Не различить семь холмов или Цебельду.
Был гранит наук, станет искусств самшит.
Садом срезанных роз
я иду к Тебе.
Я иду.

21-23.03.2026, Сухум-Москва