Стефания Данилова. Семечко иггдрасилево: о книге Макса Шапиро "Голубой единорог"
2026-04-02 15:16
Проза Шапиро плотная, ажурная и оттого мнимая, в лучших традициях Тургенева. Если взять иные абзацы и разместить в столбик, как-то так:
дерево растет как река течет плоть кленовой доски похожа на застывшее время чудесное кружево прожилок и узелков светится сквозь золотую лаковую кожу словно замерший в лучах солнца водопад, —
то получится непустецкий верлибр. Гимн свободе с первых строк, с зачина, как и подобает книге с задорным названием «Голубой единорог», отсылающим нас то ли к сорокинскому «Голубому салу», то ли к известной детской песенке про голубой вагон. Любопытный цвет в языковой картине мира русского современника — и не всегда добрый. Но дело в том, что Макс — русский американец — чуть меньше полувека живет за океаном. А в английском blue — блюз, грусть, once in a blue moon, нечто иномирное, редчайшее, антикварное и ностальгически-невозможное.
Книгу, на мой взгляд, нужно читать по методу книг-игр. Это Х. Кортасар, «Игра в классики», где маршрут нелинеен. Это Дж. Фаулз, «Волхв», где перед Николасом Эфре не стоит вопрос, что реальность, а что игра. В нашей рецензии мы направим луч фонаря на те точки маршрута, которые нам показались ключевыми.
Шкаф
Итак, герой рассказа, еще будучи ребенком, оказывается погребенным под грудой книг и самим рухнувшим шкафом. В этом и кроется разгадка, почему первая часть сборника рассказов называется «Возвращение», а вторая — «Дорога чудес». Вспоминая кэмпбелловского «Тысячеликого героя», мысленно рисуем круг пути рассказчика у Шапиро и понимаем, что он начинает движение, проскочив весь «путь героя» мгновенно, за одну короткую сцену.
Врач упрекает маму в беспечности: она могла потерять ребенка. Ребенок действительно оказался погребен под обложками книг, но родился кто-то другой — бесстрашный чтец, искатель смыслов, путешественник по мирам… Но не мальчик — главный герой. Потому что протагонист — это тот, с кем происходят трансформации. С юношей больше ничего не произойдет, он уже стойко идет по канату неустанного прибавления ума и эрудиции, и никакой ветер не столкнет его вниз.
То ли дело шкаф! Шкаф, описываемый через образы «застывшее время», «у самых его корней» — семечко Иггдрасиля, Мирового древа, проросшего в обычной квартире. Но это видит лишь герой. Для мамы же волшебный шкаф описывается не иначе как «деревянный каркас», а для доктора — «мебель».
Спасение от ритуальной смерти в огне приходит откуда не ждали: шкаф проходит испытание. Он настолько доказал свою ценность за годы, что ему больше ничего не нужно ничего из себя представлять — хозяин не задумываясь отдаст за него целое состояние. Любой ценой. Во что бы то ни стало. Сто семнадцать рублей становятся откупом.
Занятно, что имя рассказчика мы узнаем уже под конец истории, да оно и не важно. Согласно учению эзотерика Дорин Верче, число 117 — послание от ангелов, подтверждающее, что человек движется правильным путём.
Шкаф — бессмертное семечко Иггдрасиля, праправнук Александрийской библиотеки, Айя-София смыслов и встреч сквозь века. Можно, конечно, увезти Дмитрия от шкафа, но Шкаф не покинет Дмитрия никогда. Он пустил корни в него. И эти корни дали Дмитрию крылья, в какую страну бы он ни направился.
Дырка в мире
Из букета выпадает один кленовый лист, порождающий запах гнили. В этом букете уже заключен распад, гнилинка родом из прошлого Нади. Притчи о том, что не нужно оглядываться, существуют со времен главы о Лотовой жене, но кто бы их слушал. Бабочка прошлого, гнилая и кленовая, взмахнет ужасным крылом и разбудит землетрясение на другом конце мироздания. Кто придет на помощь, кто развеет чары Изнанки? Разве тот, кто берёт обаянием невовлечённости. И здесь это дядя-ахлобели (так грузины называют тех, кто спешит на помощь, потому что больше некому), и лишь ему подвластно отвоевать Надю даже у мертвого отчима. Потому что гостеприимство, разделенная с живыми трапеза, горячий хлеб, любовь-агапэ вытащат отовсюду. И сороковой трамвай (число-то какое поминальное...), и хтоническое метро (недаром на бенгальском метро называют patal rel, адские рельсы, так как этот мир связан с patalok, местным Аидом) не смогут вернуть себе то, что пока им не принадлежит.
Голубой единорог
Из-под кисти одного и того же художника Митникова выходят как пресловутая жопа, так и голубой единорог. Спасенный художником Федя постигает, Кто такой Бог — Тот, Кто создал абсолютно все, и великое, и мирское, и возвышенное, и похабное: «понимал он, что дышит Дух где хочет, и совсем без жопы единорога не изобразить». Семантическое поле рисования жопы — сниженная, пошловатая лексика, присказки да приговорки: «давай, старый буй, бери щетку и рисуй», «я голую бабу кого хошь рисовать научу», «Бог лажу не гонит» — контрастирует с романтической манерой описания единорога, появляющегося из холста, «рождающегося из жидкого воздуха»: «а какие диковинные мерцающие цветы...», «где смыкалась плоть дождя с полосами небесного цвета...». В этом рассказе — бесстыдная, естественная до безобразия, живая философия М. Шапиро. И краткий пересказ этого текста — как водится, двумя словами. «Всякое бывало».
Кукла дяди Изи
Помните ахлобели-грузина из «Дырки в мире»? Израиль Эльдерман, владелец многих знаний, — еще более продвинутый образ. Он может абсолютно всё. Превратить русского Гусева в корневого еврея Гус-Ева, заставить весь роддом танцевать и петь «Хава Нагилу», оживить куклу правильным обращением к ней... Найти мастера, который склеит разбитую об стену Надю из осколков, дяде Изе будет совсем легко. Куколка Надя неотступно следует за Верочкой с самого рождения. Стоит ли говорить, что для Веры она стала больше, чем всем? Это и есть внутренний ребенок Веры. Неслучайны евангельские имена. Где же Любовь? Только ли Верина мама, Изина сестра? Любовь незримо, через человеческое — к кукле — обращение дяди Изи, через такое живое Надино «Ма-ма!», через финальную сцену воссоединения вновь беременной Веры с оживленной Надей — присутствует, и ей ничем не нужно себя доказывать. Лишь Надя, Надежда, традиционно умирающая последней, способна укрепить Веру, стать ее стержнем и стеблем. Что до Любви, то она и вовсе бессмертна.
...А какое удовольствие автору доставляет переносить сияющий шар смысла из одного героя в другого! Так Пигмалион, вынужденный изваять правдиво-уродливую скульптуру вероломного царя Катрея в «Галатее» — не тот ли художник Чичанов из «Бюстика», которому нарисованный им офицер говорит: «Ах ты засранец! Экую свинью намалевал, да еще в майорском чине. Но похож». А жена Зигфрида фон Таубе в «Сумерках Лейпцига», о которой он говорит: «Меня не было рядом, когда она умирала, но я успел застать ее живой — только в одну последнюю ночь. Она металась в бреду. Хватала меня за руки. Звала дочь. Утром ее не стало. Я всю жизнь ее любил, и я оставил ее умирать одну. В страхе, в отчаянии, в полном одиночестве», — не испытывает ли предсмертные муки окаменевшей Галатеи?
Такие переклички-проблески побуждают читателя усомниться: а впрямь ли есть какое-то время? А не фикция ли оно? Фикция, fiction и есть — художественный вымысел. Архетипы и мифы переживут всех.
И если где-то вдруг умер Зевс, и Сизиф сбросил груз своего проклятия — так это ли не такое же чудо, как и Голубой единорог?
...Но привычка — вторая натура. И впору бы поверить исключительно в говорящих обережных кукол, и в Галатею из крови и плоти, и во все хорошее супротив всего плохого, и пусть единороги всех цветов спектра скачут по шоссе и бьют копытами в поминальные сороковые трамваи...
Мы выбираем на миг разувериться в волшебстве, и этот миг становится вечностью. Сизиф снова идет к горе с камнем на плечах. Галатея распалась на немой укор и куски мрамора.
«Прошлое случилось. Отреставрировать нельзя. Но можно написать будущее», — словами героя «Бюстика» хочется молиться. Ведь находится же курс трексалина для больной супруги Логинова — и приносит его более чем странный Штейнмахер. И исчезает вместе с Зигфридом. Не всегда ангелы-хранители приходят в белом льне, не всегда по их плечам струятся мягкие золотые локоны. Шапиро в заглавном рассказе напоминает нам: одной и той же кистью можно рисовать и прекрасного голубого единорога, и жопу. Но художник — по образу и подобию Его. И это всё делает возможным.
«— А я не верю в смерть! Петя жив! Я умру, и вы, доктор, умрете, и мы встретимся, и уже не расстанемся. Бог, он всех Бог — и живых, и мертвых. И любит он нас и таких, и таких. Всегда!» — говорит мама умершего мальчика. И можно подумать, что люди, говорящие так, всего лишь надышались испарениями макового поля, бредят и грезят. Но раз и такие поля существуют на грешной, заплаканной, святой и залитой самым искренним солнцем Земле, то, значит, нужно дышать ими и теряться в них, чтобы больше видеть единорогов, прилетающих жаворонков, такие близкие алые губы Галатеи и маленькую куколку Надю — а может, девочку Фиру, ибо и в куклах, и в единорогах, и в детях, и в безумных художниках течет Слово Изначальное.