Все будет тьма и свет: общее письмо

У подъезда котёнок сидит,
Непонятно и страшно ему,
Сердце сжалось от детских обид -
Как же холодно быть одному!
Заигравшись, отстал от своих,
Огляделся - вокруг никого.
Голос дня незаметно затих,
Только ветер поёт для него.
Очень быстро темнеет зимой,
Не заметишь, как сбился с пути,
И знакомой дороги домой
Без подсказки ему не найти.
Перед ним равнодушный металл,
За которым есть свет и тепло.
Отворите, котёнок устал!
К вам несчастье его привело.
Не смотрите, что жалок на вид:
Шерсть свалялась, а лапки в крови -
Он поест, до рассвета поспит
И подарит вам счастье любви.
Проверяя исправность гирлянд,
Поправляя на ёлке шары,
Папа взглядом буравил сервант,
Где скрывался графин до поры.
Дети ждали подарков с утра,
А пока пили клюквенный морс...
В ночь веселья, чудес и добра
У подъезда котёнок замёрз.

Надеемся всё же, что месяц на "де..."
В чём-то лучше, чем месяц на "но..."
А по утрам ты смотришь в окно:
Кое-где уж ледок на воде.
Но пока ещё можно легко идти,
Силу трения преодолев,
Не торопясь и слагая в пути
Неброский, небродский напев.

темно и холодно
так начинается мое письмо
ложись кульком у изголовья
и слушай
я знать не знаю где наш дом
спрошу у крови
куда она впадает перед сном
ночь наполняет молоком края
бездонной странной чаши
и время жухлым мотыльком листом
ложится в руки наши
ты в мокром городе
и я в таком же мокром
но как-то уж совсем иначе
короткой строчкой в междумирный ящик
я положила память на потом
чтоб уберечь ее от сырости и фальши
нестройных рифм прокравшихся тайком
(но каждой ночью между строк сквозь сон
и осень в небылом былое ставит
многоточье)

Вот и еще двое никогда не придут
И ничего у меня не купят.
Тамара, помнишь, она всегда
Смеялась, шутила,
Сдавала свою квартиру,
Жила хорошо и весело,
Покупала 7я и Экспресс-газету,
Любила читать о жизни звезд.
Так помнишь ее?
Она умерла. Две недели назад.
Мы ей всегда оставляли газеты.
Теперь оставлять не нужно.
А помнишь, такой мужчина,
Похожий на Сталина как две капли?
Мы еще говорили: "Здравствуйте, товарищ Сталин!"
А он отвечал "Баревдзес!"
("Здравствуйте" по-армянски).
Так он тоже умер.
Никто больше нам не скажет,
Какой же сегодня праздник.
Он знал их все
Или читал в календаре,
Старом таком, отрывном
И нам пересказывал.
Мне рассказала это соседка по рынку,
Сестра которой
Подменяет меня в выходные.

Махнёшь рукой — ан нет
Пуста твоя рука
Есть только тьма и свет
И где-то там строка
В бездонной пустоте
И новый слог и звук
Поймать их на листе
Тебе не хватит рук
Но ты лови лови
Все эти да и нет
Всё будет о любви
Всё будет тьма и свет

Зачем тебе пустыня, расскажи?
Там нет Христа и Моисея.
Грозишься весь песок просеять -
Сломаются небесные ковши.
Как ты прекрасен и правдиво лжешь!
И обещаешь мне сады и реки.
Летит песок и залепляет веки.
В душе моей пустыню не тревожь.
Барханы, караваны, миражи. З
абытые арыки, государства.
И ты уже согласен на пол-царства…
Зачем тебе пустыня, расскажи?

Джокер пускает дым на остывший кофе. Сны разрывают голову пополам.
Если молчать о внутренней катастрофе, то не заметишь, что катастрофа - сам.
Выйти во двор и снова попасть не в лето. Белый - который месяц невыносим.
Мушки зимы как мушка у пистолета. Сколько ещё терпеть непонятных зим?
Может, умчать во Внуково на вечерний?.. В Сочи на пляже выбитым позвонком
Сгорбиться. Крикнуть! Захохотать пещерно! Пусть посмеются люди над дураком.
Просто зайти, в чём есть, с головою в воду. Просто почувствовать снова себя живым,
Быть нараспашку - ветром, дождём, свободой, пулей или отверстием пулевым…
А за окном бунтуют пятиэтажки! А за окном бинтует зима костры.
Мокнут бинты у Джокера под рубашкой.
Он перепишет правила для игры.

По облезлой черепице, спотыкаясь об антенны, чердаки и дымоходы, кошка рыжая бежит.
Вслед за ней по крыше мчится адмирал всея вселенной, повелитель непогоды, словом, сказочный мужик.
Отошли пятиэтажки, показалось побережье. Горизонт надел рубаху цвета спелой алычи.
Человек в морской фуражке и неправильной одежде попросил к причалу яхту, но ответ не получил.
Кошка спелым апельсином прыг на небо – и застыла, хвост свой огненный над бравым адмиралом распушив.
Океан, большой и сильный, пахнет солью, пеной, мылом, а ещё моряцкой славой и простором – для души.
– Ты куда? – кричит служивый. – Я приказываю сдаться. Видишь кортик и погоны? Это значит, главный я!
– Адмирал, вы еле живы. И не надо провокаций: всё, что выше горизонта – юрисдикция моя.
Человек в парадной форме в позолоченные хляби взвился с целью ухватиться за пушистый рыжий хвост.
Но хватал он так топорно, что на дне заржали крабы и прыгун подбитой птицей укатился под откос.
Появился южный вечер, подразнил кометой кошку. Вездесущие туристы, славя бархатный сезон,
словно бледные овечки, разбежались по дорожкам. Киса выгнулась пушисто и ушла за горизонт.
Млечный путь повидло варит из вселенского пространства. Цып-цып-цып – планеты крошит звёздам чёрная дыра.
На облезлой от загара черепице жаждет шанса,
ждёт, когда вернётся кошка -
неуёмный адмирал.

По старой памяти писал письмо,
притом родной язык нещадно исковеркав.
По старой памяти крестился я на церковь,
и город лёг под ноги чертежом.
Я торопился, я завидовал почти
тому, как бабушки всё раньше успевали.
Вот снег дурной, что делает - всё валит.
Я написал письмо - смешно тебе? - прочти.
Там буквы вяжутся, и каждый в них стежок
отчаянней и злей, чем предыдущий.
По старой памяти, я знаю - будет лучше,
но никогда не будет хорошо.
А ты прочти его, не думая понять,
к чему снежинки на окне твоём ложатся.
Пока ты в нём продолжишь отражаться,
оно не перестанет отражать.
Писал письмо тебе, задумался, а жаль -
ошибся, опечатался, но пусть уж.
Конечно, ты ошибки не пропустишь,
но грех отпустишь,
чё его держать?

Когда закроется одна –
Откроется другая,
Ох, эти двери, господа –
История такая…
Ах, эти двери – раз, два, три,
Четыре и тэ дэ,
Не сосчитаешь – посмотри –
Кругами на воде
Расходятся всё шире вширь,
Всё глубже в глубину,
Ведут тебя и в пир, и в мир,
И в вечную весну.
И в грозовые облака,
И в солнечную высь,
Как в бедной юности кабак,
В распахнутую жизнь…